Чтение онлайн

— Мы с батей крадемся, а ветер его качает, покойник-то будто руками машет. Боязно стало, я как затрясусь, а батя мне в рожу как двинет! «Чтоб не страшился!» — шепчет. И что же ты скажешь! Весь страх миновался… Стали мы с петли снимать его, а он как загрохочет. Я было упал, обомлел, а батя мне сызнова в рожу! Да шепчет: «Сыч кычет, дура!»

— А ну тебя, к ночи такое! — отмахнулся поручик, завертываясь в дорожную епанчу от ночного тумана.

— Нет, ты погоди, — настойчиво продолжал попович. — Вот стали мы в яму его опускать, а в лесу как загукает…

— Батька те в рыло! — со смешком подсказал сын боярский. — Ну и батька! У нас есть полковник такой…

— Небось страшишься к такому. Ты смелый в ратных людях, а тебе бы в поповичи — вот бы завыл-то, — заметил малый. — Ну, схоронили его мы вот тут, за кустом, чтобы Мишка не ведал…

— Где — тут? — перебил оторопелый боярский сын.

— Вот тут, недалече, сейчас доедем, — сказал попович.

— А стороной не объедем?

— Чудак, ты бы ранее молвил! Да ты не страшись: я ему кол осиновый вбил в могилку. Он не встает, а только скулит, как робенок плачет.

Поручик перекрестился.

— Тьфу, нечисть, спаси Христос!.. — пробормотал он.

— Ты далее слухай. Вот мы его так схоронили да по лесу крадемся. Как на нас гаркнет: «Стой! Кто таковы?»

— А батька те в морду! — подсказал сын боярский.

— Не. Батька сомлел, устрашился. А я его — в шею! Он тотчас пришел в себя: поп, мол, идет! «Падаль боярскую хоронить ходили?» — спрошает так грозно. Батька не ведает, что и сказать…

— А ты его — в шею!

— А я его — в бок! Он и признался: «Ходил хоронить». Тот бает: «Ну ладно, поп, что ты враки какой не умыслил, а то бы тебе и конец!» Ан то сам Харитонов Мишка нам встрелся… Пришли мы домой. Я мыслил, что батька меня за тычки за мои вожжами отвозит, а он говорит: «Спасибо, Васятка, ты в бок саданул. Хотел я сбрехнуть, и пропали бы мы ни за что!» Вот тут и могилка, — сказал вдруг попович.

Поручик взглянул в направлении кустов с неприятным чувством. «Скорей бы проехать!» Слегка подхлестнул лошадку. Как вдруг в кустах у могилы задвигались черные тени.

— Стой! Кто таков? — грозно спросил голос.

— Я, Васька-попович, — дрожащим голосом ответил спутник Данилы.

— К боярину ездил в Москву повещать и облаву на нас привел?! — спросил тот же голос.

— Сам Мишка, — шепнул попович поручику. — Да что ты, Михайл Харитоныч! Так, ратные люди едут путем, а я с ними по лесу увязался от страху, — ответил попович, дрожа.

— Слазьте с седел, ратные люди, проезду тут нет, — сказал из кустов человек, не подходя к ним близко.

«Пропала моя голова! Пропали драгуны и царский указ!» — подумал Данила. В каждом кусте, в каждом дереве он видел разбойника. «Хлестнуть покрепче коней да прорваться!» — решил он.

— Драгуны, за мною! — крикнул Данила, выхватив саблю. Он дал коню под бока острогами, рванулся вперед… и стремглав полетел в какую-то тьму, куда-то в глубокий, черный провал. Над головою его затрещали сучья, под ним билась лошадь, сверху рухнули комья земли… Еще что-то упало и бешено заколотилось…

«Еще одна лошадь», — подумал Данила. Невыносимая тяжесть навалилась на него… «В яму поймали нас, вместе с конями», — понял он, задыхаясь, стараясь вырваться и не в силах будучи двинуть ни рукой, ни ногой…

… Придавленный лошадьми, посиневший труп сына боярского Данилы был обыскан. У него в шапке нашли зашитый царский указ. Васька-попович дрожащим голосом, запинаясь и заикаясь, при свете свечи в подвале княжеского дома читал собравшимся «разбойникам» и их атаману Михайле вынутую у поручика грамоту.

Царь звал дворян в ополчение против Разина и его казаков; царь обращался ко всему служилому и поместному люду:

— «…памятуя господа бога и наше, великого государя, крестное целование, и свою породу, и службу, и кровь, и за те свои службы нашу, великого государя, к себе милость и жалованье, и свои прародительские чести, за все Московское государство и за домы свои…» — читал Васька. Он вспотел. Рукавом кафтана вытирал себе лоб.

— За домы свои! — повторил державший церковную свечку старик, дед Илья Иваныч.

— За домы — что! Боярские домы жгут, то и за домы вставать! Ан тут с хитростью писано: «за Московское государство», как словно на иноземцев вставать. Будто Разин собрался все Русское государство порушить, — заметил Михайла.

— Неужто сам царь писал? — со вздохом спросил кто-то из темноты.

— Ведь сам не напишет, — уверенно заявил дед Илья Иваныч. — Он лишь за перо возьмется, бояре тотчас подскочат: «Пошто тебе белы ручки трудить, пошто тебе ясны очи темнить, пошто царску голову думой заботить! Садись-ка в карету да поезжай по садам покататься, сладкие ягоды кушать, а мы тут все сами испишем. Только печать поставь, а уж мы все управим!» — изобразил старик, словно присутствовал при таком разговоре.

Илья Иваныч славился по уезду тем, что, участвуя во взятии Смоленска, первый вскочил на стену и заколол рогатиной, как медведя, вражеского воеводу, после чего сам государь захотел его видеть, и целый вечер он просидел у царя во дворце, рассказывая ему и о своей семье, и о своем подвиге. Потому-то все, что говорил старик о царе, и считалось бесспорной истиной, именно с тех самых пор его и стали звать не просто Ильей, а только по отчеству.

— А государь-то сам, может, про то и не знает? — спросили его из толпы крестьян, столпившихся вокруг Васьки и слушавших грамоту.

— Ему и не скажут! Его ведь такое дело: печать приложил да иди старичка послушай али в церковь сходи помолиться, а они-то тем временем все и обделали! — пояснил старик.

— Ну, ты дале, дале читай, — поощрил Харитонов поповича.

А Васька читал дальше — о том, как царь звал дворян служить «со всяким усердием» и «со всею службою» ехать к Москве «тотчас, бессрочно, не мешкав в домах своих, без всякия лености…»

— А Степан Тимофеевич ведает ли, что скликают на него все дворянское царство? — раздался беспокойный голос.