Чтение онлайн

– Спасибо, - сказал Лунников.

– Это я не для твоего удовольствия принял решение, а чтобы Должикова не утопить. Стоял в стоке по самые плечи и не жаловался.

– Я, Степан Захарович, подолгу один привык быть, - поспешил заверить Виктор.
– В погребе долго один при немцах жил, питался соленой капустой из кадки и сырую картошку ел, в капусте витаминов нет, а в сырой картошке их много.

– Значит, настоящий подпольщик, - уважительно определил Лунников.

– Нет, вначале я просто так, чтобы в Германию не угнали.

– А теперь добровольно, сам в Берлин пришел, - заметил Лунников.

– Я же в боях не участвовал, назначили переводчиком. А пленные, они совсем другие, будто никогда и не воевали против нас.

– Я сам немало их лично перевоспитывал, - сказал Лунников.
– Как дойдет до его ума, что ты его вроде как выручил тем, что прихватил, от войны избавил, сразу - геноссе. Ну, конечно, осаживаю. Нам геноссе те, кто рот-фронт, а он, если и не фашист, для меня все равно темная личность.

– Они считали, что мы низшие существа, а они высшие.

– До начала сорок второго, а потом мы их от этой мысли отучать стали.

– Это их идеология.

– Знаю, дешевка. Все равно что пьяному в бой идти, от страха труса это лекарство бодрит до первого ушиба. В бою на чем держишься - не на том, что ты будто самый храбрый, а на том, чтобы свое подразделение не подвести, чтобы не хуже своих товарищей быть, которые в смерть, не зажмурившись, кидаются. От этого в тебе сила.

– Ну ладно, - сказал Буков.
– Вы тут беседуйте, но чтобы тихо:

Хлюпая по вязкой, незримой, одноцветной с мраком воде, он побрел обратно к перемычке, довольный тем, что сразу Лунников отошел от тоски одиночества, и тем, что Должиков так быстро освоился здесь и держится стойко.

* * *

Буков, как и многие его однополчане, полагал, что, едва только наступит победа, с ней вместе придет приказ - по домам. Всю войну у людей была одна томящая мечта, она представлялась им самой высшей наградой: мечтали о возвращении к той жизни, какую они оставили, прервали, став солдатами. Быть на фронте им повелевал долг воина, ненависть к врагу, но теперь они были просто военнослужащими, задержанными в армии. Для охраны порядка на немецкой земле.

Это была обыкновенная служба, но служба на чужбине.

Чем дальше, тем чаще надо было согласовывать свои действия с местными немецкими властями, которые обретали постепенно самостоятельность, и чем быстрее они проявляли свою самостоятельность, тем более успешной считалась работа комендатуры. Ведь успехи ее в первую очередь оценивались полезными контактами с населением и сработанностью с местными властями.

По мере того как армейские части передавали свою власть немцам, все явственнее выступали черты новой, демократической Германии, которая уже сейчас отличалась от той, что находилась на западе страны, на территории, занятой союзными оккупационными войсками.

Букову вначале это было незаметно, но, когда ему довелось несколько раз сопровождать Зуева в союзные зоны оккупации, он сразу почувствовал это глубокое различие.

И дело не только в том, что многие представители союзных войск вели себя развязно, грубо, по-хамски с населением, хулиганили, безобразничали. Они даже в отношении друг друга не проявляли должной армейской уважительности.

Ходят толпами, орут, задевают прохожих, торгуют на улицах сигаретами, тушенкой, заходят в квартиры и выходят оттуда с разными вещами.

Свистят и гогочут при виде немцев, согнанных на разборку развалин. Военные патрули, в белых касках, в белых ремнях и гетрах, как будто ничего этого не замечают, как будто так и должно быть.

И вот еще что подметил Буков: как бы ни надрался союзный солдат, он хорошо, богато одетого немца не задевает, а вот к тем, кто одет попроще, к тем пристает, унижает их.

И когда Буков поделился этим своим наблюдением с Зуевым, тот сказал:

– А что ты от них хочешь? Задержали мы двоих военнослужащих. На грабеже поймали. Доставили в союзную комендатуру. А там смеются: "Парни сувениры собирали". Но ведь со взломом. "Кого грабили? Немцев". А они что не люди?

Буков вернулся на свое место.

"А где сейчас Зуев, - думал он, - добрался ли он по высокой воде? Хорошо, что с ним Дзюба, все-таки бывший строитель, разбирается в подземных коммуникациях: может, они сразу через ближайший смотровой люк выбрались на поверхность. И Зуев, наверно, уже начал расследование, поиск. А что, если таких складов газовых баллонов несколько и не тот, что они обнаружили, главный?"

Сколько уже прошло? Почти сутки. Конечно, в такой обстановке никто из них не замечает, что без еды. Про еду здесь даже подумать противно. Но слабость не только от духоты, сырости. Все они тут бывшие раненые, и в сырости все кости болят, ноют. Один только Кондратюк как ни в чем не бывало трудится, вкручивает теперь предохранительные колпаки на газовые баллоны, взрывчатку собрал в одну кучу подальше, вынес за каменную перемычку и затопил в воде. Значит, чего-то опасается.

– Ну что? Кондратюк, как самочувствие?

– Нормальное!

– Жалобы есть?
– пробует пошутить Буков.

– Имеются.
– Кондратюк вытирает руку, подходит.
– На себя имею претензию. Проводок я тут, пожалуй, один зря перерезал, пробовал на язык, чуть щиплет, ток слабый. Соображаю: возможно, была сигнализация, а теперь, значит, она не работает.

– А зачем ей работать?

– Ну, чтобы знать...
– Поспешно добавил: - Но это так, как капитан Зуев всегда говорит, одно только предварительное предположение.
– Он оперся о стену спиной.
– Тут все время гляди, чтоб собой чего не задеть. От каждой паутинки потеешь: а вдруг проводок. По-настоящему если судить, так минерская работа - самая настоящая сыскная, хоть одну улику упустишь - и прошумишь пятками в небо. А тут не себя жалко. За столько людей трепещешь, но обязан быть, как змея, хладнокровным и ловким, своим самостоятельным умом действовать.
– Спросил озабоченно: - Как ребята, ничего, терпят?

– Несут службу, - сказал Буков.
– Под землей, как в на земле.

В недрах туннеля, с той стороны, где находились Лунников и Должиков, появились серые, блуждающие во мраке пятна, словно комки фосфорической плесени. Но потом они стали обретать плотность и двигались ритмично.

– Наши, что ли, идут?
– спросил Кондратюк.
– Ушли в одном направлении, а приходят с другого.

Но вдруг свет исчез.

– В боковой проход вошли. Нет, по воде хлюпают. Почему же без света?