Чтение онлайн

— Ну, что тебе надобно?

Архиепископ поймал себя на том, что в его голосе прозвучало раздражение. А ведь его келейник не виноват, что вынужден отвлечь владыку. Ему и положено докладывать, если просят архиепископа о встрече.

— Прости, владыко! Воевода к тебе.

Тем более не виноват инок: кого-кого, а Шеина велено пускать всегда.

— Божьего вспоможения в трудах, владыко!

Шеин, пригнувшись, вошел в келью. Когда архиепископ поднялся навстречу, воевода еще ниже склонился под благословение.

— С чем пожаловал, Михайло? — архиепископ указал вошедшему на скамью и сам опустился на стул.

— Пришел просить твоей помощи, владыко.

— А то я тебе и так не помощник? — в светлых глазах архиерея блеснули и погасли искры.

Михаил улыбнулся. На обветренном, осунувшемся за дни осады лице улыбка показалась странной — точно среди пожухлой осенней травы вдруг вспыхнул яркой краской весенний цветок.

— Лучшей поддержки, чем от тебя, владыко, ни от кого не имею. Что есть то есть.

— Лучшая поддержка тебе от Господа нашего, а прочее — по Его Милости, — покачал головой владыка Сергий. — Так чем я тебе сгожусь? Скажи, не томи!

— Гонца в Москву надобно отправить. Хочу просить твоего благословения послать кого-то к святейшему Патриарху, прошу тебя ему и письмо написать.

— Почто ж сам владыке Гермогену не напишешь? Он тебя знает.

Воевода немного смутился:

— Знать, конечно же, знает… Но только Смута ныне на Руси, кругом государя и кругом Патриарха — сплошные ложь и измена. Ныне донес мне Лаврентий, будто бояре в Москве сговариваются сместить царя Василия Ивановича…

— Ого! — воскликнул архиепископ Сергий. — Лаврушка твой и в Москве своих людей имеет, да еще и вести от них легко получает? И это при такой-то осаде? Кто ж он таков, что столь великой властью пользуется? Не Римского папы ли тайный посланник?

Михаил Борисович за год службы в Смоленске уже хорошо узнал нрав Сергия. Знал, что владыка, при всех его строгости и аскетизме, человек не чуждый острого слова, да и сам всегда готовый рассмеяться, когда бывало смешно… Но знал Шеин и о том, что шутки архиепископа — не всегда просто шутки. В этот раз владыка ответ явно хотел услышать серьезный.

— Я знаю Лаврентия несколько лет, — проговорил воевода, отведя глаза. — Еще по Москве знал: он там в Разбойном приказе и при Грозном, и при Федоре Иоанновиче, и при Годунове, и при нынешнем государе Василии Ивановиче — при всех служил. Сам Шуйский, бывало, его замечал, а вот потом со мною в Смоленск отправил.

— Следить что ли, воевода, за тобой его послал государь наш?

— Не думаю, он царю сам не близок был… Когда-то по молодости в опричных ходил, а потом все при дворе — для всяких «особых поручений». Ну, денежным довольствием он при Разбойном приказе числился и жалованье там огроменное получал, сказывали, поболе чем какой дьяк. Но вот чем точно занимался — то в самом Приказе никто толком и не знал. Я-то сам расспрашивал осторожно, но так ничего и не выяснил. А послали его со мной, поскольку сам он смоленский, и род его здесь старый, уж не одно поколение в Смоленске живет, и отец отсюда, и дед, и прадед. Его фамилию здесь все уважают, потому, как я его в губные старосты представил, и выбрали сразу же. А в этом деле, сам знаешь, он незаменим. Жены и детишек нет, хозяйства большого не держит, с рассвета — уже в избе по делам. Знает всегда всё и про всех, это правда. И в Москве, думаю, со старых времен осталось у него множество верных людишек, кои ему служить, или услуживать, не знаю уж почему, но продолжают. Часто от них приходят сюда разные вести. И с начала осады Лаврентий не в первый раз от кого-то из них донос получает.

— И всё, что они доносят, правдой оказывается? — спросил владыка.

— Всегда.

— Вот оно как… Ну, в таком случае, доскажи, воевода, что еще прознал про дела в Москве твой сокольничий?

Михаил нахмурился:

— Узнал, будто кто-то за спиной государя переговоры с Сигизмундом ведет.

— И только-то? — тронутые сединой брови Сергия высоко взлетели. — Так это и я ведаю. Да и кто не ведает? Странно было б, ежели бы бояре не воротили свои темные делишки. Везде, где власть, там продажных душонок — целое сонмище.

— Да, но и не только это! — голос Михаила сделался твердым, как в тех случаях, когда он говорил со своими подчиненными и отдавал приказы. — Еще говорят, будто подумывают бояре передать трон Московский сыну Сигизмундову, королевичу Владиславу. Говорят, он православие примет.

— Нарядилась лиса петухом, да в курятник пустили! — воскликнул с негодованием архиепископ. — Кто ж поверит в такое?! Если даже и пообещали бы ляхи, то ведь солгут и обманут. Боле тебе скажу… а откуда знаю, извини, утаю… Римский папа, коего я допрежь не к ночи упоминал, Сигизмунда новым меченосцем мыслит. И пускает его как таран стенобитный и на Лютерову ересь, и на нас — как он говорит, «православных схизматиков». Разумеешь, в чем замысел? Польша ныне большую силу набрала, а когда Сигизмунд еще и королем Швеции был, так и вовсе под его рукой получалась бы главная держава Европы. Но злой король Сигизмунд — добрый католик. Он внемлет всему, что ему из Рима вещают-советуют. Так стравили его поначалу со шведскими лютеранцами — и те ослабли, и сам он одну корону потерял. Поляки, давай об этом не будем забывать, славянского корня. Это у нас с ними старинный спор славян, а вот для Римского папы они, по большому счету, чужие. Чем станет Польша, когда войну России проиграет? Будет ли вообще существовать? Не думаю я, что больно-то Римского папу беспокоит. Расчет его прост и, признаюсь, воевода, — хитер. Победит Польша — хорошо, православной вере конец и все христиане отныне будут Риму подчиняться. Победит Москва — тоже не страшно. Мы ведь на Запад со своей верой никогда не лезли и не лезем, а славян, что грызутся друг с другом, да друг дружку ослабляют, — тех не жалко. К тому ж поляки допрежь того и народа православного положат снопами, и церквей православных пожгут… все ж приятно — чужими руками-то… Папа, думаю, так рассуждать должен: пускай мол ляхи с русскими и татарами огнем и мечом отношения выясняют, а Рим пока со своими королями будет новые земли по всему миру завоевывать, новые границы и меридианы чертить, новых властителей самолично утверждать — и отовсюду в Рим будет течь золото. А золото для Рима — это самое главное, это власть над миром… Не удивлюсь, если Римский папа опосля еще всем Сигизмундовым воинам отдельной буллой отпущение грехов объявит. [74]

Голос арихиерея дрогнул. То, что он сказал, было для Шеина новостью.

— Войну с ляхами мы в конце концов выиграем — и эту, и любую, что ждет нас в будущем, — твердо сказал воевода. — Но сейчас, владыко, власть на Руси шатка. Люблю я государя нашего, но сердцем он не тверд. Измену выжигать надобно каленым железом и давить, едва та ростки пустит. Поэтому случиться сейчас может все что угодно. Лагерь Тушинского вора растет. Его полки вот уже более года стоят под Москвой, год с лишним, как осадили Троицу, [75] твердыню Веры нашей! И если не устоит она…

— Троица устоит, — неожиданно спокойно произнес Сергий. — Враги ее не возьмут, как нашей Церкви не одолеют врата адовы. В этом можешь не сомневаться, раб Божий Михаил… Но ты не договорил. Если в Москве некому и не в кого верить, для чего тебе посылать туда гонца с грамотой?

— Владыке Гермогену я верю, — ответил Шеин.

Сергий поднялся и, знаком велев Михаилу оставаться сидеть, прошелся взад-вперед по своей келье. Была она невелика, а шаг архиепископа достаточно широк, так что все пространство кельи он измерял шестью-семью шагами. Остановившись перед божницей, владыка осенил себя крестом и вновь обернулся к воеводе:

— О чем должно быть послание, отчего именно я должен его написать и что точно написать должно?

Шеин тоже поднялся. Так же прошелся по келье и стал против владыки. Лишь на мгновение его лицо выдало тревогу, которая терзала полководца не первый день, но тотчас он вновь сделался спокоен. И заговорил, как всегда уверенно:

— Слово в слово указывать тебе не могу и не буду. А смысл такой, что Гермоген должен поговорить с царем Василием, духовно его окормляя, о звездочетцах и звездословцах.