Чтение онлайн

Даже если манекен лишь делает вид, что душевно относится ко мне, из этого все равно можно извлечь для себя какую-то пользу, подумал я.

— В таком случае, может быть...

Не успел я закончить фразу, как манекен прочел мою мысль:

— Да, вы совершенно правы. Хотя это выглядит иначе, но суд над вами сейчас продолжается и здесь. Если пожелаете, я могу попросить судей прийти сюда.

— Ну что вы, они больше всего боятся, что я их увижу, и вряд ли появятся здесь.

— Почему же, ненадолго придут.

— Нет, не нужно. Я им не особенно симпатизирую.

— Как знаете, против вашей воли ничего делать не стану. Но не будем говорить об этом слишком громко, — сказал манекен, приблизив лицо к самому моему уху. — Имейте в виду: все ваши действия, вплоть до самых незначительных, находятся под строжайшим надзором, о них докладывают, составляют подробные отчеты...

Я весь сжался от такой близости, но, преодолевая себя, спросил:

— Есть ли какой-либо способ выйти из создавшегося положения?

— Да, так вот слушайте. Это один из самых последних докладов. Требования со стороны прокурора, кажется, становятся для вас все более неблагоприятными.

— Разве на том суде был и прокурор?

— Разумеется, был. Каждый из членов суда по совместительству выполняет его роль. Согласно обвинительной речи, все раскрытые преступления, а следовательно, и все судебные процессы, ведущиеся в настоящее время, имеют к вам прямое отношение. Дело в том, что виновным во всех преступлениях названы вы, и поэтому во всех судебных делах значится ваше имя.

— Полнейший абсурд!

— Ш-ш, не говорите так громко. Никакого абсурда тут нет. Вы спросите почему? Потому что вы оказались без имени — вот в чем дело. И у вас нет никаких оснований, которые позволили бы отклонить обвинение. Так что ваше будущее весьма проблематично, и пока вы не вернете свое имя, останетесь в неопределенном положении — ни виновный, ни безвинный, — суд над вами будет продолжаться до бесконечности. Все до одного преступления, которые совершатся в этот период, будут инкриминироваться вам, так что, если вы не вернете свое имя, смертного приговора вам все равно не избежать.

— Удивительная логика. Все произошло потому, что у меня нет имени, и если мне только удастся вернуть его, а оно у меня не запятнано никакими преступлениями...

— Вы хотите сказать, что невиновны? Не стройте, пожалуйста, иллюзий. Начать с того, что вы не тот человек, который способен вернуть свое имя. Это ясно. Теперь рассмотрим проблему с того момента, как с вами произошли известные события. Итак, я имею все основания утверждать, что в обозримом будущем вам не удастся избежать смертного приговора. В связи с этим в ходе продолжающегося вечно суда вы, как опасный преступник, окажетесь под неусыпным надзором и тем самым доставите массу хлопот судьям. Мало того...

Он говорил так, будто наслаждался моим несчастьем, и я не на шутку разозлился.

— Выкладывайте побыстрее свои доводы.

— Не хотите меня спокойно выслушать — ваше дело, мне все равно. Прекратим разговор.

Я приуныл:

— Я этого не говорил. Продолжайте, пожалуйста.

Манекен с удовольствием откашлялся, слюна попала мне в ухо, но его лицо было так близко, что я даже не мог добраться до уха рукой и вынужден был терпеть, не стирая ее.

— Ну что ж, выполняю ваше желание. — Манекен для пущей важности еще больше понизил голос. — Дело в том, что речь идет не просто о строгости надзора за вами, — сам судебный процесс неблагоприятно отразится на вашей судьбе еще и потому, что на весь период, пока он будет длиться, то есть на вечные времена, вы лишитесь охраны со стороны закона. Видите ли, права человека тоже непосредственно связаны с его именем. Теперь, если вы разрешите, я бы хотел сказать вот что: мыслимо ли каким-либо образом избежать этого двойного бедствия?

Манекен замолчал, и я должен был понимающе кивнуть:

— Действительно, дело чрезвычайно серьезное.

— Совершенно верно. Чрезвычайно серьезное. Но формулировать его можно предельно просто. Помните последние слова членов суда, произнесенные ими, когда закончился суд в зоопарке?

— Да, они сказали, что суд будет следовать за мной везде, куда бы я ни скрылся.

— Yes, однако no [6] . Вы забыли очень важную деталь. В их словах содержалось еще одно весьма серьезное условие: «везде на этом свете». Важно как раз то, что это будет происходить с вами на этом свете. Понимаете? Следовательно, чтобы убежать от суда, вы должны бежать на край света.

— На край света?..

— Ш-ш, тише! Да, бежать на край света. Вам следует отправиться в путешествие.

— Край света... Я уже несколько раз видел такие листовки.

— Правильно. Край света — это вроде современной моды.

— Неужели есть и другие люди, оказавшиеся в таком же положении, как и я?

— Пожалуй, но поскольку отличить их от вас почти невозможно, то вполне мыслимо утверждение, что такая судьба постигла вас одного. Ну ладно, для долгих разговоров времени нет, отправляйтесь.

— Хорошо. Я и сам думал: как бы мне сбежать от своего позора.

— Сделайте это обязательно. В этом единственный смысл вашего существования. Давайте на этом и закончим. Вот вам билет на лекцию и кинофильм о крае света, которые состоятся сегодня вечером. Вы извлечете для себя немалую пользу.

С этими словами манекен быстро сунул мне в руку плотную карточку и, поспешно вернувшись на свое место, застыл в прежнем положении. Я поднес карточку к свету витрины — текст был тот же самый, который я видел на листовке, но место и время указаны не были.

— Я хотел бы спросить...

Однако манекен и бровью не повел, подступиться к нему было невозможно. У меня возникло неприятное чувство: не иначе как он посмеялся надо мной, — и я решил было порвать карточку и выбросить, но потом в сердцах сунул ее в карман. Выкинуть ее — пользы никакой, а вред вполне возможен.

Выглянула луна, на улице посветлело, мерцала черная вода в канале. Вниз по каналу бесшумно плыл черный пароход, издавая запах ацетилена. Детским голосом мяукала кошка.

Вдоль противоположного берега канала шла улица, пропахшая поджаренным хлебом. Почувствовав неожиданную пустоту в желудке, я по мосту перешел на другую сторону. И оказался на узкой сырой улочке, утонувшей в звуках пластинок, напоминавших скрежет трущихся между собой фарфоровых черепков; висели вывески из подсвеченного изнутри цветного стекла; у входов в заведения стояли расплывшиеся женщины.