Стая
Шрифт:
Райнис попробовал припугнуть, и показал неизвестно каким путем полученные ментовские фотографии, изображавшие квартиру, которую арендовали два торговца мандаринами. Эти коммерсанты, оставив жен на солнечной родине, на шлюх не тратились, а имели обыкновение разнообразить свой досуг, затаскивая вечером в машину одиноко идущих славянских девушек помоложе, — а утром вышвыривали их, голых и изнасилованных всеми способами, на дальних загородных пустырях. Одна из девчонок, попавшаяся джигитам зимой, лишилась пальцев на руках и ногах, сильно обморозившись; еще одна наложила на себя руки…
На снимках квартира торговцев вид имела малоэстетичный — для граждан, не видящих особой эстетики в кастрированных трупах.
Макс заинтересованно просмотрел фотографии и спросил: какое отношение имеет эта коллекция к нему? Может быть, имеются свидетельские показания? Или отпечатки пальцев?
Тогда Райнис бухнул на стол свой главный козырь, долженствующий стать, наряду с ямбургским мостом, основой для убойного эксклюзива. В Ямбурге начиналась глубоко законспирированная караванная тропка, поставлявшая в Европу уникальный, куда там героину, товар. Детей-доноров. Лже-усыновления. Банальная покупка в детских домах и приютах детей, которые списывались потом как убежавшие. Наконец, похищения. О судьбе мальчишек и девчонок, отдававших свои органы детям западных миллионеров, Райнис не знал, но подозрения имел самые мрачные. Никто из них никогда не выступал с жалобой на незаконно изъятую, к примеру, почку. А иные операции с дальнейшей жизнью донора просто не совместимы.
На этом Макс сломался…
Попросил два дня на раздумья, — хотя знал: раздумывать не о чем. За некоторые вещи надо убивать. И не компроматом. Но согласившись на предложение Райниса, можно было получить всю собранную прибалтами информацию, не теряя времени на разведку. Результатами раздумий стали попытка связаться со Граевым (быстро тот не откликнулся, а ждать Макс не мог) и поездка в Ямбург, — закончившаяся на дне Луги…
…Короче говоря, если Райнис сдаст (или уже сдал) все, что знает о Максе — домой можно не торопиться. Все равно вернуться в Ямбург придется не во всеоружии, а в багажнике машины, связанным по рукам и ногам. При таком раскладе единственный способ поквитаться с Джазменом — остаться здесь, и, не медля, попробовать добраться до него с подручными средствами. Выломать, например, в лесу дубину потолще…
Наверное, примерно такими выкладками оправдывал бы свои действия Танцор, любивший, в отличие от Макса, логические построения.
Макс, готовясь пойти в сельский домик, где почти наверняка ждала засада, думал проще: своих бросать нельзя. Нигде. Никогда.
СТАЯ — II
(май)
— Кабаны… — негромко сказал Пузырь. — Бля буду…
— Будешь, точно будешь, — подтвердил Игоша, не отрываясь от дела: выпутывал из сети подлещика, рядом шевелили жабрами еще два. Кабанами этих подтощалых недомерков можно было назвать только с изрядного перепою. А они с Пузырем хоть и врезали вчера по водочке, но умеренно.
— Да ты, ёптыть, бо?шку-то поверни! — заорал Пузырь, отчего-то шепотом. Трудно орать шепотом, но Пузырь сумел.
Игоша повернул — недовольно. И аж выпустил из рук и сеть, и подлещика.
В предрассветном тумане смутно виднелись массивные силуэты, рассекавшие воду. Похоже, и впрямь кабаны.
— Три… Четыре… — считал вполголоса Пузырь. — А вона еще поотставших два… Цельная стая… Мяса-то…
— Может, подгребем? — загорелся Игоша. Он был охоч до халявного мяса. И до халявной рыбы. И до халявной водки. И вообще до халявы.
— Подгребешь — и что? — остудил его пыл Пузырь. — За ушком ему почешешь? Или веслом по кумполу?
Весла на их надувной лодке и в самом деле стояли несерьезные — пластмассовые, с вихлючими тонкими лопастями. Где уж тут по кумполу…
— Может, сетью накрыть? — не сдавался Игоша. — Мелкого какого? Подсвинка?
— Не егози… Пока ты сеть с воды выберешь, они уж на берегу будут. Да и была б наготове — он те бо?шкой мотнет, клыком борт вспорет, — и открывай, ёптыть, купальный сезон.
Игоша понуро вздохнул, глядя, как исчезают, растворяются в тумане халявные окорока и карбонат.
— Видать, на острове их каком подтопило, — рассудительно сказал Пузырь. — По льду зашли, а теперь обратно.
— Может, с того берега? — предположил Игоша.
— Да нет, далековато плюхать от куратов, — усомнился Пузырь.
И в самом деле, Нарвское водохранилище, вобрав воды и Наровы, и Плюссы, раскинулось здесь широко, привольно, — до дальнего, эстонского берега километров пятнадцать будет, а то и больше. Вплавь действительно далековато.
— Хорош пялиться, уплыло? мясо, — подвел итог Пузырь. — Давай сеть… Ах ты, ёптыть, раззява!
Потом они долго переругивались, кто виноват: Игоша, упустивший сетку, или Пузырь, отвлекший его внимание на дурацких кабанов. Потом еще дольше нашаривали «кошкой» опустившуюся на дно снасть — утренний ветерок отнес изрядно в сторону легкую лодку. Нашарили, продолжили выбирать рыбу — улов не сильно радовал, массовый ход леща, ради которого и выбрались на рыбалку приятели, отчего-то запаздывал.
Побултыхали к другим сетям, стояло их у Игоши с Пузырем чуть ли не полкилометра общей погонной длины. Возились долго — рассвело окончательно, туман рассеялся.
— Глянь-ка, — сказал Пузырь, когда они причалили к подтопленной луговинке, — никак тут вся стая ихняя на берег выбралась…
— Понимал бы ты чё, — откликнулся Игоша. — Стая у волков, а у кабанов — стадо!
Однако, как скопище кабанов не назови, стаей ли, стадом ли, — на топкой грязи виднелись многочисленные следы, оставленные явно не сапогами двух приятелей-рыболовов.
Пузырь — на сей раз была его очередь — потащил садок к палатке, стояла она ближе к лесу, где чуть повыше. Особо не надрывался, но худо-бедно килограммов десять за утро взяли.
Игоша же выволок лодку на берег — оставляли ее здесь же, место глухое, никто не тронет. Потом заинтересовался следами, вздыхая про себя: знать бы загодя, что именно здесь кабаны причалить решат… Уж сообразили бы тогда какую-нибудь петлю, или яму-ловушку выкопали бы. Хотя нет, выкопать тут едва ли светит, — место топкое, чуть лопатой ковырнешь — ямка тут же водой заполняется.