Чтение онлайн

Тогда Апокалипсис – жажда чуда, точнее – жажда зрелища, которое есть чудо.

А лагерь – тоже исполнение желаний коллективного "It"? Да, к сожалению. Иначе на Земле не было бы организованного насилия. Войны, смерти, лагеря – это же просто оборотная сторона триады "порядок, дисциплина, армия".

Оракул удовлетворил жажду иметь вождя.

Подведем итоги. Не только текстовое время "Телефона для глухих" может быть охарактеризовано, как время, адекватное мифологическому восприятию мира, столь характерному для Средневековья, но и другие реалии коллективного бессознательного, беспощадно вскрытые Оракулом, указывают на эту же эпоху, на этот же тип социальной психологии. "Телефон для глухих" оказывается изнанкой "Изгнания беса". Мы глядим на тот же мир.

Только роль религии выполняет наука, роль священников – ученые.

Они чудовищно далеки от "простецов" – мы уже обращали внимание на замкнутую касту семиотиков – но, в общем-то, чем остальные лучше? Они безжалостны. Равным образом к себе и другим. Фанатизм – крайняя степень веры.

"Если ты выживешь… Если ты спасешься, обещай мне… Понимаешь, надо продолжать. Иначе все будет напрасно – все жертвы. (…) Передай мое мнение: надо продолжать. Во что бы то ни стало".

Веры? – конечно. Причем, во всю ту же Единственную истину. Процесс заключается лишь в том, что теперь эту истину считают не заданной априори, а познаваемой.

Как и любые верующие, они жаждут чуда: "Еще одно усилие, один шаг, одна – самая последняя – жертва, и рухнет стена молчания, пелена упадет с глаз, мы все поймем, откроются звездные глубины…" Как и любые люди со средневековым мышлением, они стремятся к иерархическому порядку, создавая комиссии и комитеты. Как всякая каста, они настаивают на сохранении тайны и добиваются этого: "Я читал об Апокалипсисе в Бронингеме. Разумеется, закрытые материалы. Нас ознакомили под расписку – с уведомлением об уголовной ответственности за разглашение. Грозил пожизненный срок. И, как я слышал, он был применен сразу и беспощадно – поэтому не болтали".

Жрецы, вершители, они, не желая того, не могут не быть жестоки и предельно безответственны.

Игорь Краузе:

"Кто такие – фамилия, специальность. В машину взять не могу. (…) На язык и разжевать. – тонким пальцем коснулся Хермлина. – Вы можете идти домой. А вы и вы, – палец мелькнул, – к десяти ноль ноль явиться в распоряжение штаба. (…)

– Захватите Хермлина, – сказал я. – Он же старик.

– Да-да, – ответил Игорь Краузе, продолговатыми глазами высматривая что-то в серой дали. – старик… Вы можете идти домой. (…) Да! Ламарк только что обнаружил пульсацию магнитного поля. (…) Здорово, правда? – обвел нас сияющими глазами".

"Вот здесь, у горелой опоры, погиб Йоазас. Его назначили в лазарет, и он бросился на проволоку. Предпочел сам. А до этого бросились Манус, и еще Лилли, и Гринбург. А Фархад ударил скотину Бака, а Матулович прыгнул с обрыва в каменоломне, а Пальк вдруг ни с того ни с сего пошел через плац ночью – во весь рост, не прячась".

Здорово, правда?

"Ну как вы додумались до такого, чтобы всякое дерьмо делало с людьми, что хотело? – Клейст что-то начал о задачах Контакта, о прыжке во Вселенную, о постижении чужого разума, он тогда еще не пал духом. Бурдюк все это выслушал и спросил: – И – ради этой дерьмовой Вселенной убивать людей?".

Это не конец лабиринта, не выход. Это тупик.

В Зеркале, замыкающем рассказ "Телефон для глухих", люди не отражаются. Вновь характерный для автора двойной смысл. Одна сторона нами уже исследована: Контакт есть зеркало, в котором человечество видит себя. Контакта нет, Оракул не способен понять нестерпимую аналогичную "азбуку" человеческого существования, и Зеркало остается пустым. Отсюда слова Анатоля: "…начинать Контакт нужно не отсюда. Начинать надо с людей. С нас самих".

Но есть, как мне кажется, еще одна сторона. Оракул, оперируя крупными структурами, изучает то, что изучает его – неуемную науку. Понимание приходит на символьном уровне. "Зеркало, зеркало, зеркало…" – повторяет Катарина. Зеркало с дорогой бронзовой оправой, в котором люди не отражаются.

"Ученый беспристрастен к объекту исследования", то есть, становясь ученым, он перестает быть человеком (беспристрастность свойственна лишь мертвецам). Исследуя мир, он работает внечеловеческими методами, и мир, отраженный в его Зеркале, оказывается внечеловеческим. Совсем не обязательно – бесчеловечным. Но вполне вероятно.

(Исследование Оракула подарило людям "вечный хлеб", "росу Вельзевула". Последняя лишь по воле автора не обернулась очередным оружием.)

"Наука – это удовлетворение собственного любопытства за государственный счет". Но ведь, "кто платит, тот и заказывает музыку".

"Мне очень жаль, Милн, но в вашу группу не записалось ни одного студента. Никто не хочет заниматься классической филологией, слишком опасно. И дотаций тоже нет".

Понятно, почему "слишком опасно".

"Государство не гарантирует правозащиту тем гражданам, которые подрывают его основы", то есть используют свои способности иначе, чем государству этого хочется.

Я настаиваю на своем медиевистском толковании. Средневековый характер коллективной психики порождается не только иерархической организацией общества, но и мифообразующей ролью науки – новой Церкви.

Как и в начале христианской эры, симбиоз установился не сразу и не гладко. (См.:.Попов. Система и Зубры.) До конца симбиоз так и не установился.

"…Улугбек и Бруно остались лежать около плазмы. Но это было не все. Потому что левее, по ложбине у незащищенных холмов, сверкающим клином ударила бригада кентавров, офицеры торчали из люков, как на параде, без шлемов, и золотые наплечные значки сияли в бледных лучах рассвета. Они шутя прорвали оборону там, где находился Хокусай, и Хокусай погиб, собирая клочья плазмы и бросая ее на керамитовую броню. (…) И Кант погиб, и Спиноза погиб, и Гераклит погиб тоже".

Об этих рассказ "Некто Бонапарт". О нежелающих подчиниться.