Чтение онлайн

– О какой?

– Да об этой самой.

Старуха плюнула.

– Сказал я начальству, - продолжал дядя Антон, - красоту надо пощадить. Отвести ей особое место, вроде сада или парка, чтобы посреди города, на главной улице, была самая что ни на есть дикая тайга вроде музея. Сказал я это начальству, а начальство меня подняло на смех. "Пиши, говорит, дядя Антон, в стенную газету".
– "Что же, - ответил я, - в газету я писать могу, правды и добьюсь. Вы мне в правде откажете - в Хабаровск поеду за правдой. В Хабаровске не добуду - до Москвы дойду". А они смеются. "До Москвы, говорят, десять тысяч километров". Слышь, Наташа? Да ты не слушаешь меня.

– Да нет, слушаю я тебя. Слушаю и смеюсь. Сады. Скажет же! Садов только здесь не хватает.

– Смейся, - сказал дядя Антон, - кончишь смеяться - скажи мне.

– А что?

– Ругаться мы будем, - сказал дядя Антон.

– О чем ругаться?

– Ты меня будешь ругать за то, что я тебя сюда привез. А я тебя буду ругать за то, что...

Дядя Антон вдруг замолчал.

– Ну, что ж не ругаешься?
– сказала старуха.
– Ругайся.

– Не умею я с тобой ругаться.

– Это плохо, - сказала старуха.
– Ругаться не умеешь. Раньше умел.

– Поговорить я с тобой хочу.

– Говори.

– Раньше мы жили в дедовом городе.

– Ну, жили.

– Город этот дед мой строил с приятелями, строил не для себя, а для хозяев.

– Ну, строил. А дальше что?

– А хозяин был чудак. Дома он велел строить так, словно у него не одна жизнь, а десять. Отняли мы у него короткую его жизнь, дома тоже отняли. Город, стало быть, взяли себе. А я подумал про себя: "Живой ты человек, Антон, чтобы жить всю жизнь в дедовых домах. Построй себе город, чтоб широко было в этом городе, как в лесу".

– Ну, знаю, - перебила его старуха, - для этого и затащил ты меня на край земли.

– Край дикий, это верно. А обласкай ты этот край - он тебя отблагодарит.

– Отблагодарит!
– сказала старуха насмешливо и отвернулась.

– Жена, - продолжал Антон, - ты мне свою ласку отдавала. Курам свою ласку отдавала. Яблоням свою ласку отдавала. Пол, который ты подметала, и тот видел твою теплоту. Так вот я тебе говорю, старуха, отдай свое тепло, свою ласку этому краю, пригрей его.

– Нет, - сказала старуха строго, - не увидит он этого от меня.

– Город здесь будет, - продолжал Антон.
– Придет свежий человек и спросит: "Чей город?" - "Мой город, - отвечу, - мил человек. Вот эти дома я поставил. Старуха моя помогала мне. Лес я таскал на себе, место утоптал, речку посадил в трубы - пусть бежит. Садись, мил человек, если ты не враг, живи, домов много. А вот когда мы с женой приехали сюда, ничего здесь не было. Был один лес. В палатке со старухой жили посреди зимы. Живи, мил человек, если ты не сволочь, окажи милость".

Старуха встала, закрыла дверь, убрала со стола.

– Размечтался, - сказала она.
– Мечтун.

– Стели, - сказал дядя Антон, и это простое, домашнее слово словно согрело старуху. Она просветлела и стала стелить постель. От домашности, от теплоты, от предстоящей ночи старуха зевнула.

– Намедни, - сказала она, - смотрю: ползет таракан. Обрадовалась я: живут, значит, здесь тараканы.

– Таракан?
– удивился Антон.
– Наверно, приезжий. Помрет. В этом климате не могут жить тараканы.

Старуха уснула. Приснился ей лес здешний, мертвый. Ни птичьего крика, ни всплеска, ни шелеста. Тихо-тихо. Старуха шла по тропе, спешила домой. Но вместо дома пришла в чужое место. Стояли дома, много домов. Но в домах не было людей. И вещи были, столы, стулья, а людей не было. В домах были ветер, зима, снег. В одном доме пол треснул и возле кровати лежал камень, покрытый мхом, словно кровать стояла в лесу.

Старуха вскрикнула и проснулась. Дядя Антон лежал рядом и тихо посвистывал носом. Старуха прижала его к себе. И вдруг ей стало страшно. Будто лежал с ней кто-то посторонний, чужой. Старуха не узнала запаха своего мужа. Раньше от него пахло водкой и лошадьми, теперь пахло мхом, деревьями, осенней холодной травой. Старуха разбудила мужа.

– Милый, - сказала она голосом молодым и страстным, тем голосом, каким она уже не говорила много лет, - дорогой мой, уедем отсюда, вернемся туда, на Кавказ. Уедем, милый, уедем.

И когда дядя Антон шел на работу в темноте, в густом и смутном утреннем мире, он вспомнил молодую девушку, крикливую и своевольную, девушку, которая плакала так, что, слыша ее плач, уже не хотелось жить, девушку, которая смеялась так, что хотелось броситься в реку - плыть и плыть, драться, сделать что-нибудь необыкновенное, убить кого-нибудь или спасти, броситься с горы в море.

Девушка эта стала его женой, и теперь она была старуха, сумрачная, седая, и от прежнего осталось имя "Наташа" да характер своевольный и несправедливый.

Дядя Антон вернулся. Старуха стояла у печки спиной к дверям. Неслышный, он подошел к ней и обнял ее, теплую и худенькую, обнял ее и прижал к себе.

– Наташа, - сказал он ей, словно хотел возвратить прошлое, - Наташа.

Прошло пять лет. Где были лиственницы и кедровый стланец, где были красные мхи, - стоял город. Дикие птицы полюбили человека и поселились у него под крышей.

Зверь сказал зверю: "Не ходи туда, там город".

Посреди города был парк. Дядя Антон, а также все жители города и их знакомые в других местах знали, что второго такого парка не было и нет ни в одном городе на земле. Парк был самая дикая тайга, не огороженная и не испорченная скамейками, постройками и украшениями. И утром рано зимой на улицах города можно было увидеть заячьи, а также следы других зверей, прибежавших из тайги в парк взглянуть на старое место.

В том небольшом городе в лесу стоял театр: из окон театра был виден залив Уркт, дикие деревья и белки, прыгающие с ветки на ветку. В театр в качестве зрителей и дорогих гостей приезжали гиляки из далеких стойбищ на собаках. Они приезжали в театр посмотреть на чужую жизнь, порадоваться, посмеяться и похлопать ей. Втайне гилякам самим хотелось взойти на сцену, поиграть там, показать городским людям свою жизнь и попросить, чтобы они похлопали ей. Но гиляки стыдились и не решались. В городе собаки лаяли на собак, встречая лаем гостей. Гиляки оставляли своих собак у крыльца и сами шли в дома - пить чай и знакомиться.