Старьевщики
Шрифт:
Валька, громко цокая каблуками туфель – «лодочек», вошла в учительскую, грохнула журналом о стол, истерично сообщила, что «шестой – дебилы, дауны и уроды в полном составе, и что сил ее больше нет!» и тут услышала из директрисиных уст новость про старьевщиков. Правильно говорят, что деньги порой возбуждают не хуже секса. Хотите верьте, хотите – нет, но Валька, услышав радостную весть, стала возбуждаться на глазах. Уж я-то в курсе, как это у нее физиологически происходит. На щеках Вальки заиграл румянец, богатая грудь стала мощно вздыматься, левый уголок рта задергался вниз, глаза осоловели, словно подернувшись поволокой. Еще чуть-чуть и застонет в голос. Она даже уперлась рукой в печку, а то бы точно на пол грохнулась!
– Старьевщики? У нас? – переспросила она. – Нет, на самом деле? Так чего же я стою?
Валька мощно оттолкнулась упругими ягодицами от стены и рванула на выход, едва не сбив с ног последнего по счету, но совершенно не по значимости члена педагогического коллектива – нашего завхоза, физкультурника и трудовика Василия Никодимовича Савраскина. Можно просто Никодимыча, но чаще – Крокодилыча.
Такое необычное прозвище завхоз получил от своего портфеля натуральной крокодиловой кожи, привезенного из Египта. Там Никодимыч помогал братскому арабскому народу строить плотину и социализм. С плотиной получилось, с социализмом – не очень. Однако Савраскин успел привезти из жаркой страны помимо фальшивых Анубисов и гипсовых, крашеных под золото пирамидок много полезных вещей, в том числе импортный приемник «Панасоник» и этот самый портфель, которым очень гордился и без необходимости из рук его не выпускал. И вот на какой-то областной партийной конференции эпохи угара застоя, куда Никодимыча послали как вновь избранного молодого сельского парторга, он неожиданно попросил слова и выступил с прожектом основать на наших прудах… крокодилью ферму для производства крокодиловой кожи с последующим пошивом сумок, портфелей и обуви. Заодно решался вопрос со скотомогильниками. А для наглядного примера Никодимыч выставил на трибуну вот этот самый портфель. Эх, не прочувствовал он тогда обстановку, первый секретарь обкома на ту конференцию приехал прямиком из Москвы, где его от души пропесочили за невыполнение плана по мясу и молоку. Настроение – соответствующее, а тут еще какой-то придурок с крокодилами лезет. Первый секретарь на Никодимыча сурово так глянул, микрофон к себе придвинул, да вдруг как гаркнет: «Шел бы ты лесом со своими крокодилами, Василий… как тебя там… Крокодилыч!»
С тех пор и прилипло. Стал Никодимыч Крокодилычем. Да он особо и не обижался.
Крокодилыч только что провел урок труда с «восьмым» – тремя совершенно отмороженными разбойниками с Новой улицы и тихой девочкой Надей Будаковой – дочерью моих соседей. Урок состоял в том, что Надя мыла полы в коридоре и сенях – раздевалке, а завхоз с разбойниками чинил крышу над библиотекой. Давно пора. На своем опыте знаю, крыша там – караул! Вся в дырах! А еще барский дом называется.
Крокодилыч происходящему в учительской как будто не удивился, мужественно принял Вальку на грудь, одной рукой обхватил ее за талию, второй схватил за руку и, затренькав губами вальс Бостон, сделал с дамой пару вальсирующих па.
– Крокодилыч! Пусти! Не до тебя! – взвизгнула Валька, вырвала ладонь из его мозолистой клешни, схватила пальтишко с вешалки и выбежала в коридор.
– Во дает! – констатировал Крокодилыч, выглядывая в оконце. – Она ж как была в туфлях по лужам побежала. Во наяривает! Ха-ха-ха!
Я тоже глянул в окно. Бегать в туфлях-лодочках по Сосновке в марте? Однако!
– Что с нашей Валентиной случилось, дорогие мои? – спросил Крокодилыч, прижимая ладони к теплой печке. – Что вы со славной женщиной сотворили? Она ж, как локомотив! Как танк! БТР! Чуть с ног не сбила! Ну и урок, скажу я вам, ну и погодка! Март-марток – наденешь двое порток! Руки замерзли, спасу нет. Клавдия Петровна, докладываю! Крыша практически сделана! Еще урок с «девятыми», и за библиотеку можете не волноваться.
– Вы их поймайте еще, этих девятых, – буркнула из своего угла Крупа.
– Не понял! – искренне удивился Крокодилыч.
– Вам, Василий Никодимович, в честь ударного труда весть хорошая! – сказала директриса, перекладывая мышкой карты на мониторе компьютера. – Старьевщики к нам пожаловали.
Ну вот, совсем иная реакция. Услышав про старьевщиков, Крокодилыч на миг замер, потом повернулся к нам лицом, буквально засветившимся блаженной улыбкой.
– Ээээ, уважаемые, я что-то не понял. Первое апреля вроде не сегодня. Шутить изволите?
– Да уж какое там первое апреля, – хмыкнула директриса, – поздравляю вас, Василий Никодимович, и вас, Нина Васильевна, и вас тоже, Роман Валентинович. Дождались! Вот и на нашей улице праздник. Но праздник праздником, но и о работе прошу не забывать. Хотя… Никодимыч, а накапай-ка нам по рюмочке по такому случаю.
– Да, действительно, знаменательное событие, – пробормотал Крокодилыч, сделал понимающее лицо, залез рукой на антресоль, пошарил там, достал большую глиняную бутыль с этикеткой. «Рижский бальзам»! Это чудо, подаренное нашей директрисе во время семинара по линии федеральной программы о реформе сельских школ, откупоривалось только в исключительных случаях: государственного праздника, поощрения нашего коллектива по линии РОНО или премии нежданной.
– Нина Васильевна, выпьете с нами? – предложила директриса под торжественный гимн, раздавшийся из колонок компьютера. Гимн означал, что пасьянс сошелся.
– Клавдия Петровна, как можно сейчас алкоголь? В школе дети! – сказала Крупская.
Мы с Крокодилычем переглянулись. Бунт на корабле?
– Вот и славно, Нина Васильевна, вот и идите к детям! – сказала директриса, глянула на часы и, нажав кнопку звонка, мстительно улыбнулась. Звонок у нас в школе голосистый, я от этого звонка до сих пор вздрагиваю. Крупа хотела было что-то возразить и даже открыла рот, но, наткнувшись на взгляд директрисы, тут же варежку и захлопнула. И правильно! Нечего переть супротив коллектива! Крупа кряхтя поднялась, взяла с полки журналы. Когда ее туша медленно выплыла из учительской, мы переглянулись, Крокодилыч перекрестился, громко сказал: «За лося», мы дружно чокнулись и выпили.
– Ну, мальчики, за работу, – громко сказала директриса, закусывая конфеткой, и мышкой запустила новую партию пасьянса. Я принял у завхоза чашку, поставил ее вместе со своей на антресоль и, взяв журналы «седьмого» и «восьмого», двинулся в кабинет N1.
Вообще-то у нас в школе всего три кабинета. «Первый» – бывшая горница барского дома, где обычно уроки вел я с двумя, а то и тремя классами одновременно. Учил русскому, литературе, истории и прочим гуманитарным предметам. Географию с астрономией тоже осилил. «Второй» – кабинет математики, физики, химии, биологии, где заведовала Валька, и «третий» домоводства, где всю оставшуюся малышню учила уму-разуму Крупа. В советские времена первый кабинет еще использовался как пионерская комната, а потому по стенам висели стенды с клятвами, с пионерами, уверено глядящими в будущее и стучащими в барабаны, со стройками какой-то там по счету ударной пятилетки. Стенды, конечно, от времени потускнели, так что светлое будущее уже не казалось таким светлым, зато печка здесь теплая.
3
За партами в первом кабинете, конечно, никого не было. Зато на доске огромными буквами кто-то написал: «УРА! СТАРЕВЩИКИ ПРИЛИТЕЛИ!!!» Я автоматически исправил в надписи грамматические ошибки, для порядку посидел пять минут, раскрыл оба журнала, поставил напротив фамилий учеников букву «Н» и пошел обратно в учительскую. Но никого из коллег там не застал кроме Клавдии Петровны. Она сидела за своим начальственным столом под открытой форточкой, пялилась в экран монитора и задумчиво смолила беломорину, стряхивая пепел в гипсовую пепельницу в виде человеческого черепа.