Чтение онлайн

Любимица Фелиции – сестра Тереза от Дитя Христова. Вместе с тем больше всего ей помогает маленькая Мартина. Как тут не поверишь в то, что причисленные к лику святых – это те же самые горничные: чем они моложе, тем больше у них КПД. По моему мнению, Фелицию больше всего впечатляют розы, розовый дождь. Когда я был пацаном, матушка рассказывала мне о том, как в честь юной кармелитки все хрустальные вазы утопали в розах. Это же знамение – розовый дождь, правда? А ведь для многих дождь льет обычным дождем!

Я хмурю брови, заметив перед решеткой нашего особняка на Сен-Клу машину, «Рено-8» с лионским номером. Гости из Лиона? Что бы это значило?

Я направляюсь к своему дому по аллее, посыпанной гравием (хотя на аллее гораздо меньше неприличного гравия, чем в моих сочинениях). Осень, как трубочист, прочистила сад. И теперь, как говорится, деревья стоят деревянные, а земля лежит в печали. Однако это не подорвало дух нашего обиталища, наш дом выглядит даже нарядно со своим стыдливым от своей наготы виноградником, своими зелеными ставнями и цветастыми шторами на окнах. По радио надрывает голосовые связки Беко.

Я толкаю дверь и оказываюсь в кокетливой прихожей, стены которой обиты матерчатыми обоями фабрики Жуй, на которых изображены пастухи и пастушки, предающиеся любовным утехам под кронами деревьев, в стиле Людовика XV.

Трюмо отражает сияние моей улыбки в тридцать два зуба, как на рекламном плакате, рекламирующем зубную пасту «Колгат». Все говорит о покое, будничном благополучии, которое пахнет горячим хлебом. А в общем, Фелицией!

Дверь гостиной открывается и появляется моя славная сияющая матушка.

– Да, это он! – кричит она кому-то я гостиной. Гость пришел, когда она занималась стряпней. И хотя она уже успела снять свой сиреневый передник, руки у нее еще в муке.

За ее спиной я замечаю Матиаса, рыжего малого, работавшего раньше в лаборатории нашей конторы. Конопатый уехал от нас несколько месяцев тому назад. Он поехал в Лион жениться ва какой-то дурочке, с которой познакомился на лыжяой базе в горах, а после свадьбы попросил перевода в Лион, поскольку его дама в Париж переезжать отказалась. Молодая мадам Матиас не захотела трогаться с насиженного места, потому что, как совершенно справедливо утверждает поговорка, характерная для района между Роной и Соной, «Кто из Лиона уезжает, тот разум теряет».

– Какой приятный сюрприз, старый изменник! – восклицаю я.

Он никогда не был более рыжим, чем сейчас, этот Матиас. Либо забвение стало его осветлять в моей памяти. Не шевелюра, а растрепанная пачка рыженьких десятифранковых ассигнаций. С тех пор, как он получил лионское гражданство, он стал очень строго одеваться. Темно-серая тройка, белая рубашка, галстук цвета бутылочного стекла (для Лиона это совершенно естественно). Зеленый цвет хорошо гармонирует с его паяльником. На одном колене он держит шляпу, на другом – перчатки с запахом прогорклого масла. Сразу чувствуется: парень на пути к совершенству. Раз и навсегда выведен на свою орбиту.

– Как я рад вас видеть, господин комиссар, – с чувством изрекает он.

– Ну, как семейная жизнь, все нормально?

Как он еще умудряется краснеть, это – тайна или, скорее всего, – чудо.

– Привыкаем, – улыбается он.

Маман, – которая уже угостила его портвейном, насильно наливает мне стакан и бесшумно исчезает, радуясь тому, что может репатриироваться на свою кухню. У меня такое впечатление, что у нее там томится луковый суп с тертым сыром.

– Думаете заводить детишек?

На этот раз он становится кирпичного цвета.

– Да, в январе месяце.

– В рыжий горошек, – шучу я, а сам себя спрашиваю, на кого же он будет походить, маленький царь в горошек папаши Матиаса.

– А как тебя приняли ребята в Лионе?

– Очень славные.

Отчего же тень омрачила лило Матиаса, этого живого Ван Гога? Его рыжеватый взгляд покрывается дымкой. Он нервно просовывает палец под воротник рубашки.

– Ты там работаешь в лаборатории?

– Нет, я уже два месяца преподаю в школе полиции Сен-Сир на Золотой Горе.

Я поздравляю его, восхищенно присвистнув.

– Теперь прямая дорога в институт, дружище. А что ты там преподаешь для слушателей?

– Опознавание по пулевым отверстиям.

– Преподаватель пулевых отверстий, это что-то оригинальное, – с умным видом изрекаю я. – На визитной карточке это выглядит солидно. Да, ты с нами перекусишь, надеюсь?

– Я не хотел бы вас беспокоить.

– Брось ломаться! Ты приехал с женой?

– Нет. В ее положении, сами понимаете...

– У тебя дела?

Он прокашливается и заявляет:

– Я приехал к вам.

Я престо ошарашен. Я сразу предчувствую что-то нехорошее. Я опорожняю свой стакан, потому что я почти такой же, как Берю: налитый стакан меня раздражает.

– У тебя неприятности?

Он смотрит на меня натужным взглядом. Прядь волос цвета опавших листьев свисает на его веснушчатый лоб. Он пахнет рыжим; такой сильный и терпкий запах может разбудить любую аудиторию. Многие лекторы только бы выиграли от того, что они конопатые.

– Я боюсь, господин комиссар.

Это самое неприличное из всего, что может произнести его рот. Матиас сколько угодно может быть лабораторным работником, сражаться со своими лупами, пробирками и фотоувеличителями, но это совсем не говорит о том, что он хлюпик.

– Рассказывай!

– Все начались через неделю после моего прибытия в школу полиции. Как-то вечером я задержался в своей лаборатории. И как раз тогда, когда я выходил из нее, я услышал крик с верхнего этажа. Мимо меня пролетело что-то темное и с грохотом ударилось об пол. Это был один из слушателей школы. Почему-то у меня возникло впечатление, даже – уверенность, что кто-то его сбросил через перила. Поэтому я не побежал вниз, а одним махом взбежал наверх.