Чтение онлайн

– Извини меня, детка, – медовым голоском говорит он. – Мы выпьем за твое здоровье.

Я поднимаю свой наперсток.

– И за здоровье маленького чуда, которое вы скоро нам подарите, – пылко говорю я с сосредоточенным видом.

Мама мия! Хорошо, что рюмка такая малюсенькая. Я раньше, конечно, пил апельсиновое вино, но такое отвратное – никогда. Оно напоминает мне микстуру от «глистов», которой поила меня Фелиция, когда я был в родильном доме. Это была такая дрянь, что я в течение десяти минут не закрывал рот, чтобы она выветрилась. Это пойло было гадким и отвратительным, мерзким до невозможности. Но зато эффективным. От него мои бедненькие червячки быстренько сменили место жительства! Им там устроили настоящую Хиросиму, причем без уведомительного письма! Verboten! 19 Отъезд без возвращения назад! Они после этого и слышать не хотели об этой ужасной среде обитания. Это была опустошенная навсегда и непригодная для жилья земля, и я сомневаюсь, что эти ацтеки рискнут опять залезть в мой каркас даже тогда, когда меня упакуют в накрахмаленное пальто. У червячков есть свой беспроволочный или ползучий телефон, по которому они узнают о радиоактивных местах.

– Вам нравится? – спрашивает будущая маман.

– Восхитительно, – заверяю я ее со всей откровенностью.

Едва я это произношу, как открытвается дверь, и в проеме появляется еще одна особа женского пола. Если бы у нее на бедрах не было юбок, а на губах помады, резонно было спросить, а уж не кобыла ли кентавра во плоти стоит перед тобой.

Но это все-таки дама: высокого роста, неповоротливая, квадратная, ноздреватая и волосатая со всех сторон.

– В чем дело, Анжелика! – вещает она голосом, от которого у вас тут же возникает жгучее желание пойти на скачки и поставить сразу на три первые лошади, – мы же тебя ждем.

Матиас поспешно встает, складывается вдвое. Пришибленный и раболепный до глубины штанов.

– У нас гость, мать, – говорит Анжелика.

Кобыла застыла, как изваяние.

– В такой час? – хмурит она брови.

Тем не менее меня представляют. Комиссар Сан-Антонио, бывший начальник Ксавье.

Теща и ухом не ведет. Она не подает мне ни руку, ни копыто и смотрит на меня осуждающим и враждебным взглядом. А ее взгляд напоминает рыскающий луч прожектора. Под этим убийственным лучом я чувствую себя гораздо неприличнее, чем если бы я был в чем мать родила.

Она выкладывает все, что думает. Если Ксавье, уже в должности преподавателя, вынужден выполнять ночные задания, значит он немедленно должен бросить эту дурацкую работу. Турлен, бакалейщик по торговле оптом, тот самый, который руководит хоралом «Синицы крепостной стены и большого булыжника», сейчас как раз ищет опытного бухгалтера. Почему бы Ксавье не испытать свои силы на поприще актива и пассива.

Он соглашается, смущается и извиняется.

А стрелки на каминных часах невозмутимо продолжают свой бег по золотой тарелке циферблата. Уже почти десять двадцать, а таинственный корреспондент все не объявляется.

– Ну ладно, идем, – ворчливо заявляет госпожа Клистир. – Эти дамы-господа пришли ведь ради тебя, ты что, забыла.

Она загарпунивает свою дщерь и уводит ее, не удостоив нас не только словом, но даже взглядом.

– Послушай, – перехожу я на шепот, когда за ними закрылась дверь. – Какие же в Лионе малорадостные тещи. А что происходит у твоего эскулапа?

Он вздыхает.

– Он устраивает мессу для нашего будущего ребенка.

Минуту-другую я соображаю.

– У себя на квартире, в десять часов вечера!

– Да.

Матиас кажется смущенным.

– У них там священник?

– Нет. Но...

– Что, но?

Он прокашливается.

– Да что я от вас буду скрывать, господин комиссар. Доктор Клистир – Папа, хотя и ревностный католик!

Тому, кто захотел бы увидеть, как работают клапаны переутомленного человеческого мозга, достаточно было устроиться напротив меня на складном стульчике и вооружиться рентгеновским аппаратом.

– Папа! – повторяю я в смятении своих чувств.

– Он основал свою религию, – объясняет Матнас, – религию серафистов. Я там не все понимаю, но в ней, в общем, все основано на спиритуальном электричестве. Доктор концентрирует волю разных людей и подчиняет ее для достижения какой-нибудь общей цели.

– У твоего тестюшки лопнула прокладка в головке цилиндров или как?

– У него хорошие результаты.

– Давай, давай, говори, чего там. Он делает чудеса?

И поскольку Матиас не возникает, я смягчаю тон;

– В любой религии должны присутствовать папа и разные чудеса... Спиритуальное без чудес – это все эфемерно, все равно что сахарная вата: ты откусываешь кусок, а во рту все равно пусто! А что за чудо он сотворил, твой Клистир?

Матиас хмурится. Его новая среда уже наложила на него свой отпечаток; он начинает сердиться, когда насмехаются над его второй родней.

– Он произвел сенсацию, он вылечил нескольких больных, считавшихся неизлечимыми, – с угрюмым видом отвечает он на мой вопрос.

– А чем он их лечил: заклинаньями «ам-страмм-грамм» или антибиотиками?

– Вы – скептик, господин комиссар.

– У меня в голове не укладывается, как это врач может заниматься шарлатанством, парень. А что они делают с твоей половиной?

– Молятся, чтобы она родила красивого мальчика.

Я едва сдерживаюсь, чтобы не сказать ему, что рождение красивого мальчика в данном случае было бы чудом из чудес.

– Для мужика с такой безупречной служебной карьерой, – ухмыляюсь я, – все это, мягко говоря, кажется мне странным, Матиас.

Часы останавливают меня и бьют ровно десять с половиной.

– У меня такое впечатление, что этот заика сегодня не позвонит, – уверенно говорю я. – Он передумал.

И, естественно, именно в этот момент аппарат заиграл нам «Снимименяпожалуйстаискажимнеалло». Мы переглядываемся. Рыжий от волнения начинает трястись, как лист, как одноименный композитор во время сочинения рапсодии «Рыжие листья».

– Давай, бери трубку, дружок, – подбадриваю я его.

Он тянется дрожащей рукой к телефонной трубке.

– Слушаю, – лепечет он.

Он сводит брови, разводит ноздри носа и бормочет:

– Нет, это невозможно! – таким жалобным голосом, что появляется желание завернуть его в носовой платок.

Решительным жестом я беру параллельную трубку. Мои перепонки прогибаются внутрь от сочного голоса Толстяка.

–...Разумеется, если ты ничего не имеешь против? – говорит преподаватель хороших манер.