Стадион
Шрифт:
И на тех же соревнованиях венгерские спортсмены подарили ей этот совсем скромный значок — два переплетенных круга, символ вечной советско–венгерской дружбы, дружбы, рожденной в боях за Будапешт и закрепленной годами мира. Глядя на этот значок, Волошина всегда вспоминала Дунай, остров Маргит и Илону Сабо с ее поразительно синими глазами.
А вот немецкий значок, только не демократической Германии, а американизированной, Западной. За такой значок наверняка сажают в полицию, потому что носят его члены демократического спортивного клуба борцов за мир. А молодые борцы за мир все–таки носят свои значки, клуб существует, несмотря на все препятствия, и ничего с ним нельзя поделать.
Много других значков и эмблем лежало в шкатулке, и с каждым из них связаны воспоминания о людях и событиях. Для Ольги Борисовны это была не коллекция, а что–то вроде дневника за последние пятнадцать лет. И каждый раз, беря в руки черную палехскую шкатулку, тончайше расписанную золотом и киноварью, она думала о том, сколько друзей у каждого советского человека, друзей, разбросанных по всему свету. Они словно скрепили свою дружбу маленьким подарком. А сколько есть еще друзей, совсем неизвестных, незнакомых, но верных…
Ольга переоделась и прошла в другую комнату. Здесь на стене висел большой портрет Петра Волошина, майора–танкиста. Муж Ольги Борисовны погиб в конце войны под самым Берлином, ведя в атаку свой танковый полк. На портрете он был в полной форме с орденами и медалями. А ниже виднелась небольшая фотография юноши в морской форме. Сын, Анатолий Волошин, очень похожий на отца, учится в Ленинграде. Мечтой его жизни было командовать боевым кораблем, крейсером, а может быть, и линкором. После смерти отца он настоял, чтобы мать отдала его в нахимовское училище.
Волошина села за стол. Есть ей не хотелось, но, чтобы не обижать свою старую няньку бабу Настю, она выпила чаю и съела маленький, очень вкусный пирожок.
Вспомнилась торжественная встреча на аэродроме. Как приветствовали ее сегодня!
Но, кажется, что–то случилось в Берлине или во время встречи? Сразу и не вспомнишь, а все–таки сердце щемит. Ах да, это воспоминание об Ольге Коршуновой, о том коротком, незначительном разговоре с Софьей Карташ о возможном поражении в будущих соревнованиях: «Пахнет жареным…»
Волошина задумалась. Она очень хорошо помнит, как впервые стала чемпионкой Советского Союза. Это было на соревнованиях в Харькове, и Мария Красова послала диск на сорок три метра — тогда это был рекорд Советского Союза. Боже мой, что творилось вокруг Красовой!
Ее окружила целая толпа фотографов, корреспондентов, друзей, все спешили поздравить с новым рекордом.
И никто, кроме судей, не обратил внимания на то, как Волошина вошла в круг, примерилась, будто взвешивая диск в руке, и легко, в каком–то только ей ведомом ритме, плавно разворачивая стремительную цепь движений, послала диск далеко в поле.
Будто кто–то вдруг переключил внимание зрителей. Еще судьи не объявили точных результатов, а рекорд Красовой уже устарел, и о нем никто не вспоминал. Фотокорреспонденты, которые за минуту до этого толпились вокруг Красовой, теперь сгрудились около Волошиной, стараясь скорее сфотографировать новую чемпионку.
Ольга Борисовна стояла на траве, и сердце ее было исполнено радости и торжества. Она невольно взглянула в сторону Красовой. Бывшая чемпионка надевала возле скамьи тренировочный костюм. Лицо ее было спокойно, но по нарочито замедленным, будто связанным движениям Волошина поняла, как ей больно. Неужели и в жизни каждого спортсмена непременно должна наступить такая минута? Сердце ее сжалось. А вскоре к ней подошла Красова и поздравила с новым рекордом, — было тут работы фотографам!
И кажется, приближается сейчас та минута, которая рано или поздно наступает в жизни каждого спортсмена и о которой подумалось пятнадцать лет назад. Когда–то Ольга Волошина мейтала о том, чтобы никто не перекрыл поставленных ею рекордов. Конечно, она состарится, и в розыгрышах первенства Европы и Советского Союза будут занимать первые места другие, но ей хотелось, чтобы мировой рекорд навсегда остался за ней. Этой мечте, вероятно, не суждено сбыться. Ольга Коршунова уже совсем близка к результатам Волошиной. Никто не может поручиться, что завтра она не метнет диск еще дальше, за маленький красный флажок.
Где–то в глубине души зашевелилась неприязнь к Коршуновой. Обе они состояли в спортивном обществе Центрального дома Советской Армии и всегда тренировались вместе. Но теперь Ольга Борисовна почему–то с большой неохотой подумала о том, что ей опять придется тренироваться с Коршуновой. Может быть, Волошина в самом деле роет себе яму? Фу, какая неприятная мысль! Ольге Борисовне хотелось поскорее отделаться от нее, но это оказалось не так–то легко.
В это время раздался телефонный звонок, и началась радостная суета, которая всегда наступает в первые часы после возвращения из далекой поездки. Звонили друзья, поздравляли с рекордом, расспрашивали, делились новостями. Потом позвонили из театра, и Ольга Борисовна провела у телефона не меньше получаса, так как в театре трубку передавали из рук в руки — каждому хотелось поздравить. Товарищи по театру любили Волошину, и она берегла эту любовь, зная, как нелегко заслужить ее.
Когда она наконец положила трубку, в передней раздался звонок. Баба Настя открыла дверь, и всю квартиру заполнил звучный, веселый голос Ивана Петровича Громова, подполковника танковых войск.
— Поздравляю еще с одним рекордом, Ольга! — сказал он; протягивая большой букет темно–красных роз.
За долгие годы между ними установились дружеские, но довольно сложные отношения. Давным–давно, еще в тридцать четвертом году, теперь все это кажется невероятно далеким, неразлучная троица — Ольга, самый близкий друг Петр Волошин и он, Иван Громов, — проводили вместе все вечера. Это было в Харькове, на заводской рабочей окраине. Стадион «Металлист» с его высокой бетонной трибуной был центром развлечения всей заводской молодежи. Там высокая и немного нескладная девушка Оля Гнатенко начала свои первые спортивные шаги. Со временем неуклюжесть исчезла, движения приобрели четкость и плавность, девушка стала брать первые места на соревнованиях и наконец получила звание чемпионки СССР. Все это было очень давно.
Но Иван Петрович до сих пор отчетливо помнит тот вечер, когда он наконец отважился сказать девушке, что любит ее. Сказал и тут же пожалел об этом — такое страдание увидел он вдруг в глазах Ольги. Ей было тяжело причинить боль своему другу, но разве могла она поступить иначе?
Они сидели на пригорке стадиона, над зеленым полем, освещенным лумами заходящего солнца, — там, внизу, Петр Волошин учился брать старт стометровки.
Иван Громов признался ей во всем.
Осторожным и ласковым движением Ольга взяла его за руку.