Шрифт:
Уильям Р. Форстчен
Спуск к океану —
Затерянный полк –
Когда я смотрю на вас сегодня, я вижу не только обещание будущего, но также души всех тех, кто отдал всю свою преданность без остатка, чтобы мы смогли находиться здесь и праздновать этот день.
Президент Республики, Эндрю Лоуренс Кин, взял на минуту паузу. Его пристальный взгляд окинул публику, ряды новых курсантов, выпускающихся из академии, членов их семей, и тысячи людей, которые собрались, чтобы отпраздновать с ними.
В толпе, он видел немногих выживших, старых товарищей столь многих ожесточенных битв. Некоторые кивнули, заметив его взгляд, другие застыли по стойке смирно, несколько из них отдали честь, когда их бывший командир посмотрел в их сторону.
«Боже, мы действительно постарели?» задумался он. «Разве это было не только вчера, когда мы пришли в этот мир? Разве это было не только вчера, когда на этих равнинах позади Суздаля мы муштровали нашу новую армию, готовясь к нашей первой битве?»
Товарищи его молодости ушли, и было трудно смириться, что его также несло по течению к ним. Уже и они были историей былого, воспоминания увядали, бледнели, подергивались дымкой, становясь бесцветными.
Он уловил мимолетный взгляд старины Пэта О’Дональда, кобура которого уже давным-давно покинула ремень; он ушел в отставку и теперь стал популярным сенатором. Он сидел с другими высокопоставленными лицами: Уильям Вебстер — в который раз секретарь казначейства; председатель Верховного суда Касмир; Гейтс — издатель сети газет; Варинна Фергюсон — президент технического колледжа — все они постарели. Другие ушли навсегда, пересекая реку, чтобы присоединиться к товарищам, совершившим свое последнее путешествие много лет назад. Калин умер, так же как и Эмил, который, казалось, будет жить вечно, но и он отправился в заключительный сон всего лишь перед этой зимой.
Все же, в эту секунду, он видел их такими, какими они были много лет назад, солдат из его армии, Майна, Фергюсон, Мэлади, Шовалтер, Уотли и Киндред. И позади них сотни тысяч погибших за то, чтобы создать Республику, дать им благословенные дни мира, который длился в течение двадцати лет.
Внезапно он осознал, что не продолжил свою речь, но публика была вежливой. Они знали, что он ощущает в этот момент, и он видел немало тех, кто опустил голову и вытирал слезы с глаз.
Мальчики, заканчивающие морскую и армейскую академии — а они по-прежнему выглядели как мальчики — терпеливо ожидали, смотря на него, и он улыбнулся.
— У меня есть всего две вещи, которые я скажу вам сегодня.
Он взял паузу, на этот раз он с эффектной демонстрацией вышел из-за трибуны и указал на флаг Республики своей единственной рукой.
— Любите свободу. Любите ее больше чем все остальное в этом мире. Существует только одно из двух состояний в этой жизни: либо ты свободен, либо ты раб. Мы, ваши родители, сражались в войне несравнимой ни с какой-либо другой. Она велась не на завоевание. Она шла не за власть. У нее была одна единственная цель — сделать нас свободными, сделать свободными вас, наших детей, которые еще не были рождены.
— Так любите эту свободу, как вы любите ваших матерей, ваших отцов, и семьи, которые будут у вас однажды. Делайте так, и эта Республика выдержит испытание временем.
— Вторая вещь, о концепции Республики и отношения между правительством и свободными гражданами, которые вечно должны быть начеку, и разъяснение этого займет по меньшей мере час.
Он увидел немало курсантов, неловко помявшихся, пытающихся остаться вежливыми, поскольку день был жаркий, и их форменная одежда делала его еще хуже. Он улыбнулся.
— Но ваши семьи ждут вас на проводы, перед тем как вы отправитесь в расположение частей, и, откровенно говоря, за все мои годы я слышал слишком много тягучих речей, да и сам выдал не одну. Так что, я разрешаю вам уйти. Давайте закончим эту церемонию и немного повеселимся.
Раздались вежливые смешки, а несколько стариков-ветеранов прокричали, чтобы он шел на трибуну и говорил столько, сколько захочет. Он поднял руку и махнул им прекратить, а затем сошел с трибуны. Восторженный рев и аплодисменты вырвались со стороны кадетов-выпускников, и громовые овации поднялись со всего зала. Оркестр, сидящий на приподнятом подиуме позади него, встал и начал играть национальный гимн, «Боевой Гимн Республики». Через несколько секунд тысячи собравшихся подхватили его.
Эндрю посмотрел на Кэтлин, взял ее руку в свою ладонь и стиснул. Эти слова, неважно сколько раз они были спеты, всегда врезались в его душу…
— Я видел Его в сигнальных кострах сотни окружающих лагерей…
«Сигнальные костры… тугарские бивачные костры; разбившие лагерь на этом самом месте за пределами города», думал он, вспоминая жестокий холод той зимы и осаду.
— В рядах полированной стали…
Атака у Испании, хлынувшая с высот, с примкнутыми штыками — последний, отчаянный выпад, который принес нас к победе.
Он склонил голову. Последний куплет всегда заставлял его заплакать.
— Как Он умер, чтобы сделать людей святыми, позвольте нам умереть, чтобы сделать людей свободными…
Эхо последнего рефрена угасло, и хотя официальным языком Республики теперь был английский, многие пели на своих родных языках: русском, латыни, китайском, японском, греческом, валлийском, гэльском, старонорвежском и дюжине других языков, используемых в пятнадцати штатах Республики.
Когда обычай был соблюден, когда последние слова унесло прочь, курсанты разразились весельем, шляпы полетели в воздух; черные полевые шляпы пехоты, белые фуражки моряков и небесно-голубые воздушного корпуса.
Он посмотрел на Кэтлин. Не утаиваемые слезы текли у обоих, для них это была не просто еще одна государственная церемония. Она прижалась к его плечу.
— Дом будет пустым сегодня ночью, — прошептала она.
— Это произошло с тех пор, как он ушел в академию.
— Не по настоящему, Эндрю. Он был дома на каникулах, проводил выходные. Мы знали где он находился… — Ее голос сошел на нет.
— Когда-нибудь мы должны отпустить.
Она ничего сказала, и он прижал ее сильнее.
Мэдисон, их старшая дочь, была замужем и жила в Риме, где расположился железнодорожный инженерный корпус ее мужа. Другие — он старался не думать о них слишком долго. Близнецы умерли семь лет назад в эпидемии брюшного тифа, а следующей весной юного Ганса забрала чахотка.