Чтение онлайн

— Почему бы не пойти? — повторяет Ален, сдавая позиции.

Мы садимся в «майбах», стараясь поскорее изгнать из памяти крепость с ее бронированными дверями, шлюзами, видеокамерами и ее арсеналом, и Мирослава, и Большого Босса, но Стана, которая не увидела ни гардеробной, ни знаменитой коллекции обуви звезды турбофолка, вбила себе в голову, что нам непременно надо было настоять, чтобы вдова пригласила нас в свою шикарную костюмерную площадью в сто квадратных метров, всего и делов-то — подняться на этаж, ведь костюмерная находится в частных апартаментах этажом выше того места, где мы пировали. Стана кудахчет не умолкая, пока лимузин не тормозит у нашего дома на Бирчанинова, и даже тогда все еще продолжает оплакивать упущенные возможности.

Заходим во двор, Ален запирает ворота, и мы садимся на скамью под вывеской Центра по очистке культуры и офиса Жопастой. Тихо, только сверчки поют, приходит кошка, мурлычет, трется о мои ноги. Молча, не сговариваясь, закуриваем. Воспоминания о том, что с нами случилось сегодня, настолько невероятны, что кажутся сном… казались бы, если бы не металлический вкус во рту, если бы жутко не чесался нос — так, будто внутри бегают толпы муравьев, — если бы не так, до судорог, были напряжены все мышцы.

— Ты как — ничего? — спрашивает Ален.

— Ничего, — шмыгая носом, отвечаю я и продолжаю любимыми словами Владана: — Оооо, эта говеная страна!

— Оооо, эта говеная страна, — машинально повторяет Ален, думая о своем. Зрачки у него расширены.

— Не думаю, что смогу заснуть, — говорю после паузы.

— И я, — вздыхает Ален. — Я тоже.

— Что будем делать?

— Ничего. Посидим.

Но у нас оказывается слишком мало времени как на то, чтобы посидеть, так и на то, чтобы переварить произошедшее: в ночи гремит звонок, прерывая песню сверчка и заставляя кошку удрать под скамью.

Вытаскиваю мобильник.

— Алло! Алло, это я! — тупо отзываюсь в трубку. — Это я. А это ты, Стана?

Здесь ловится очень плохо, и голос Станы еле прорывается сквозь шорохи и трески.

— Что там еще случилось? — спрашивает Ален, ставший из-за наркотиков совершенным параноиком. — Промахнулись, я уверен, они промахнулись. Но сейчас они разнесут нас в клочья, ах, блядь…

Он поворачивает голову и смотрит туда, где скрывается предполагаемый убийца.

Стана забыла дома ключи. Мамочка-мамуля не отвечает ни на звонки в дверь, ни на телефонные, даже когда Стана принялась стучать в дверь ногами, она и то не открыла. Стана в отчаянии — она уверена, что мамочка умерла.

Ее сердце не выдержало. Мамочка умерла, умерла одна, как собака, — повторяет она глухо, и тон у нее более чем трагический.

Потом она начинает хныкать, приговаривая, что все из-за нее, что ей теперь никогда не оправдаться перед самой собой, что нельзя было оставлять мамочку одну, что все это должно было произойти, потому что такая уж у нее карма. Она предчувствовала с того дня, как вернулась в этот несчастный город, предчувствовала…

— Успокойся, мы сейчас приедем.

Ловим на площади Славия такси, рассказываем водителю о разыгравшейся драме, и он меньше чем за пять минут доставляет нас на Скадарлию. У входа в дом Стана, но не одна: она успела поднять на ноги весь квартал. Пожарные и «скорая помощь» уже на месте. Женщина в цветастом халатике и со свечой в руке громко молится, толпа хором ей вторит. Протискиваемся сквозь рыдающую и молящуюся толпу, шофер такси — за нами: когда то и дело на голову обрушиваются такие тяжелые удары, сербы должны поддерживать друг друга, сербы должны это уметь, и он непременно хочет участвовать в общей трагедии.

Стало быть, таксист идет за Станой и пожарными, которые стрелой взлетают по лестнице. Жильцы, теперь уже совершенно проснувшиеся, — глубокой ночью, не когда-нибудь! — выползают на каждом этаже из своих квартир и плетутся за нами плотной толпой, похожие на стаю мух, бормоча: «Господи, Господи, какое несчастье, какое огромное несчастье, Господи, Господи…» — и крестясь во имя Отца и Сына и Святого Духа.

— Отойдите вы все, ради бога! — кричит один из пожарных, прежде чем обрушить топор на дверь в квартиру Станы.

Дверь разлетается мелкими щепочками.

Входим в квартиру: пожарные, Стана, Francuzi, конечно же, таксист, следом толпа жильцов и при свете фонарика обшариваем одну за другой комнаты.

— Мамуля! — кричит Стана. — Мамочка, где ты?

Никакого ответа. Идем в комнату мамочки, распахиваем дверь, видим мамочку: она — навытяжку, руки вдоль тела — в постели. Пожарный светит фонариком на восковое лицо.

Стана склоняется к телу мамочки.

— Мамуля, мамулечка! — рыдает она, орошая тело слезами.

И внезапно пальцы мамулечки начинают шевелиться, глаза моргать, потом она открывает их, смотрит на нас, не дыша склонившихся над ней, на залитое слезами лицо дочери, жмурится — ее ослепляет яркий свет фонарика.

— Мамуля, мамуля! Слава Богу! Ты жива! — ликует Стана.

— Что?! А?! Это что… — бормочет мамуля, живенько садясь.

Она вынимает затычки из ушей и внимательно нас всех осматривает — нисколько уже не сонная, только испуганная и все-таки слегка ошарашенная увиденным.

— Что это… что это тут… — Мамуля крутит головой налево-направо. — Кто все эти люди и что делают соседи в нашей квартире?

И, внезапно сообразив, чья во всем вина, обрушивается на Стану:

— Мерзавка! Скопище грязи! Шлюха! Девка! Тебе что надо — чтобы я умерла от разрыва сердца?

— Слава Богу, ты жива, мамочка, мамулечка моя! Я так счастлива, так счастлива! — лепечет Стана, пытаясь обнять старуху.

— МЕРЗАВКА, МЕРЗАВКА, МЕРЗАВКА! Что ты еще придумала? — шипит мамочка, вырываясь из объятий любящей дочери. — Ты хочешь, чтобы я умерла от стыда, да, доченька, ты хочешь, чтобы я умерла от стыда на глазах всего квартала! Что тут делают все эти люди? А ну, пошли отсюда, вон, вон из моего дома! Какого черта вы все на меня пялитесь, я еще не померла, насколько мне известно!

В общем, она нас выгоняет.

Мы молча выходим из комнаты — пожарные, Francuzi, водитель такси, все еще следующий за нами по пятам, жильцы дома, следующие по пятам за таксистом; мы спускаемся по лестнице — лестница дрожит и грозит обрушиться. Внизу мы понимаем, что слух о чудесном воскресении мамочки-мамули нас обогнал. Сарафанное радио позаботится, оно всегда распространяет информацию, слухи, сплетни, самые безумные истории, к тому же еще измененные до неузнаваемости и преувеличенные до крайности, мигом разлетаются по городу. Завтра… или даже сегодня весь Белград будет в курсе, случившееся превратится в анекдот, в предмет всеобщего высмеивания, от чести семьи не останется и следа, и мамочка-мамуля не осмелится теперь нос высунуть из дома, и все из-за ее доченьки, этой шлюхи, мерзавки, этой сволочной девки, нет пощады для мамочки, породившей на свет это вместилище греха, это стыдобище!