Спарринг- партнеры
Шрифт:
– Что ж, пожалуй, я…
– Вы обязательно сможете, мисс Айрис. Эти клоуны будут только рады, если вы заберете мое добро и им не придется с ним возиться. Пожалуйста!
– Ладно, идет, я согласна.
– Отлично, мисс Айрис. Это чудесно!
– Я все сделаю, Коди, обещаю.
– Спасибо вам, мисс Айрис. Вы ведь соберете всю нашу переписку?
– Обязательно. Думаю, для нее есть удобное местечко. Я освобожу одну стену в своем кабинете, чтобы там навсегда встали твои книги, Коди. Замечательная идея!
– Это просто невероятно, мисс Айрис. Я думал ничего после себя не оставлять, но теперь мне нравится мысль, что кое-что останется, какая-никакая память обо мне.
– Я всегда буду тебя помнить, Коди.
Он подходит к решетке и опять просовывает руку между прутьями. Она крепко сжимает его руку. Оба замирают.
Из темноты выступает Марвин и тихо произносит:
– Начальник говорит, что уже пора. Мне жаль.
Коди не обращает на него внимания, он смотрит ей в лицо и говорит:
– Спасибо вам, мисс Айрис. Спасибо, что приехали со мной попрощаться.
Она утирает одной рукой слезы.
– Это так ужасно, Коди, так неправильно. Тебе вообще здесь не место.
– Спасибо, что приехали, спасибо, что все эти годы помнили про меня, что были мне другом, спасибо за книги, открытки, за деньги, которые вы отрывали от себя.
– Для меня это честь, Коди. Жаль, что не смогла сделать больше.
– Вы сделали больше, чем кто-либо еще.
– Мне так жаль!
– Пожалуйста, не забывайте меня.
Она дотрагивается до его лица.
– Я никогда не смогу тебя забыть, Коди, никогда.
Марвин, аккуратно взявшись за ручки инвалидного кресла, увозит ее. Коди провожает ее взглядом, пока она не исчезает в темном коридоре. Потом он пытается собраться с духом. Когда стихает грохот закрывающейся двери, он подходит к койке, садится и прячет лицо в ладонях.
Вечер. 8.50. При новом звуке зуммера Коди встает, чтобы взглянуть, кто там еще. Это Джек Гарбер, он медленно бредет, засунув руки в карманы брюк, без своих обычных папок и бумаг под мышкой.
– Верховный суд сказал «нет», – сообщает он тихо и уныло. – Еще только что позвонили от губернатора и тоже с плохой новостью.
– Больше не стоит молиться? – Как Коди ни храбрится, у него поникают плечи, падает подбородок.
– Дела плохи, Коди. Больше ничего не осталось. Я все испробовал, использовал все возможности.
– Все кончено?
– Прости, Коди. Мне надо было действовать как-то иначе…
– Перестаньте, Джек. Не упрекайте себя. Вы десять лет за меня боролись, прямо как лев.
– Да, боролся и проигрывал. Ты должен был победить, Коди. Ты не заслуживаешь смерти. Ты был ребенком, ты никого не убивал, не ты нажал на спусковой крючок. Я тебя подвел, Коди.
– Нет, не подвели. Вы воевали до самого конца.
– Мне так жаль…
– Не надо, Джек. Я спокоен и готов уйти.
– Ты всегда оставался храбрецом, Коди. У меня никогда не бывало таких храбрых подзащитных.
– Я справлюсь, Джек. А если и дальше что-то есть, то мы еще увидимся по ту сторону.
Коди подходит ближе, просовывает руки сквозь прутья решетки и треплет Джека по плечу. Они обнимаются, насколько это возможно, когда между ними решетка, и долго так стоят. Потом Джек делает шаг назад, вытирает глаза, отворачивается и уходит. Коди смотрит ему вслед.
Он закрывает глаза и, тяжело вздохнув, подходит к телевизору и включает его пультом. На экране губернатор в роскошном кабинете, он, стоя на фоне строя лизоблюдов с постными лицами, говорит в дюжину микрофонов, расположенных перед ним:
– Мне только что сообщили об отказе Верховного суда рассмотреть последнюю апелляцию Коди Уоллеса. Я внимательно изучил его просьбу о помиловании. Его юный возраст, без сомнения, вызывает озабоченность. Тем не менее я гораздо больше сочувствую жертвам этого ужасного преступления, семье Бейкер, их огромной утрате. В этот час им нужны наши молитвы. Они против помилования. Народ нашего штата неоднократно подтверждал свое положительное отношение к смертной казни, и мой священный долг – соблюдать закон. Поэтому я отклоняю прошение о помиловании. Казнь состоится, как запланировано, сегодня в десять вечера.
Он склоняет голову, как будто в молитве, и выходит из кадра. Репортеры выкрикивают вопросы, но губернатору недосуг на них отвечать.
Коди выключает звук, однако продолжает смотреть на экран. Внезапно в кадре появляется Джек: его снимают где-то на территории тюрьмы, по обеим сторонам от него стоят надзиратели. Коди торопится снова включить звук.
– Коди было четырнадцать лет, – говорит Джек в камеру. – Ребенок, сирота, бездомный паренек, он жил в лесу, никому на свете не нужный. Он не стрелял, он никого не убивал. Штат варварски обходится с ним, как со взрослым, казнить такого аморально. Система раз за разом отвергала Коди, а теперь она намерена с ним расправиться. Мои поздравления всем богобоязненным гражданам, всем любителям оружия, закона и порядка, всем отпетым консерваторам этого пропащего штата.
При появлении на экране ведущего новостей Коди выключает телевизор.
Марвин толкает по темному коридору тележку с едой. Ужин здесь принято развозить в пять вечера, обед в одиннадцать дня, завтрак в пять утра. Согласно давнему судебному постановлению заключенному положено 2200 калорий в день, заключенной – 1800. Возможно, в каких-то других отсеках тюрьмы кормежка была приемлемой, но смертники получали мерзкую мешанину из резаных полусгнивших овощей и почти просроченных консервов. К миске прилагалось пять-шесть кусков черствого белого хлеба – так добирались положенные 2200 калорий, чтобы не допустить очередного судебного иска. Десять лет назад Коди удалось хоть немного улучшить положение. Некоторые заключенные воротили от такой еды нос и едва клевали, лишь бы не умереть с голоду. Другие, наоборот, жирели от избытка белого хлеба. Немногие счастливчики, получавшие какую-то мелочь из дома, покупали в буфете что-нибудь по– вкуснее.
– Твой последний ужин, Коди. – С этими словами Марвин просовывает замороженную пиццу «Пеперони» среднего размера в прорезь для еды в двери. Коди, подойдя, берет пиццу. Марвин дает ему высокий бумажный стакан с соломинкой. – Твой земляничный молочный коктейль.
Коди, улыбнувшись, садится на койку и откусывает кусок пиццы.
– Все кончено, Марвин. Неужели это случится?
– Похоже на то, Коди. Мне правда жаль.
Он откусывает еще, пьет через соломинку.
– Вот же гадость – эта замороженная пицца!