Чтение онлайн

И когда все уже казалось чернее черного, Борису Ивановичу позвонил его приятель, адвокат Шамский, и сообщил, что забрезжил лучик надежды, и предложил отобедать в ресторане «Цирк». Борис Иванович прибыл туда, изменив внешность, поскольку он лишился доступа в ресторан после того, как вышло решение о детском садике.

— Я тут вышел на некоего Федоровича, — сказал Шамский, ложечкой зачерпывая крем-брюле. — Он может устроить повторное собеседование для твоего отпрыска, а ему только всего и нужно, что получать от тебя закрытую информацию о кое-каких компаниях и быть в курсе их игр с акциями.

— Да ведь это конфиденциальные дела, — возразил Борис Иванович.

— Ах, как мы любим закон. — Шамский поднял палец вверх. — Боже правый, речь ведь о детском садике для избранных! Само собой, пожертвования или что-нибудь в дар тоже не помешают. Но ничего такого, что бьет по глазам. Я знаю, они сейчас ищут, кто бы взял на себя расходы по строительству нового флигеля.

В этот самый момент один из официантов узнал Бориса Ивановича, который скрывался под париком с фальшивым носом, и сразу же стая служек остервенело набросилась на него и выволокла из ресторана.

— То-то! — сказал метрдотель. — Надо же такое придумать! Нас не проведешь, приятель! А что до сына, то нам всегда нужны люди убирать посуду со столов. Оревуар, шут гороховый!

Вечером Борис Иванович сказал жене, что придется продать деревенский дом в Амагансетте — нужны деньги для взятки.

— Ты что, серьезно? Это же не дом, а просто чудо! — завопила Анна. — Ятам выросла, и сестры тоже. Там у нас была полоса отвода через соседский участок к морю, и она проходила как раз по столу у них в кухне. Помню, как мы всей семейкой отправлялись купаться и старались не попасть ногой в чашки с овсянкой.

И как нарочно, словно по прихоти рока, утром в день второго собеседования у Миши вдруг передохли гуппи. Рыбки околели ни с того ни с сего — ничем не болели, даже прошли накануне полное медицинское освидетельствование и были признаны здоровыми как быки. Само собой, мальчик был безутешен. На собеседовании он даже не прикоснулся к конструктору «Лего» или «Лайт Брайт», а когда воспитатель спросил, сколько ему лет, дерзко ответил: «А зачем тебе это, жиртрест?» И в этот раз, увы, он не был принят в детский сад.

Оставшись без всяких средств к существованию, Борис Иванович и Анна нашли кров и пристанище в приюте для бездомных. Там они встретили жуткое множество других семей, дети которых получили отказ и не были приняты в элитные заведения. Иногда они устраивали скромную общую трапезу, с тоской вспоминая о своих частных самолетах и зимних отпусках в Мар-а-Лаго. В приюте Борис Иванович нашел еще более несчастных бедолаг, чем он сам, простаков, которых отвергли из-за того, что их собственный капитал был слишком мал. Лики этих страдальцев несли в себе благоговейный отсвет большого и глубокого религиозного чувства.

— Теперь я в кое-что уверовал, — сказал Борис Иванович жене в один прекрасный день. — Я верую, что жизнь полна смысла и что все люди, богатые и бедные, в конечном счете будут пребывать в Граде Божием — ведь Манхэттен становится совершенно непригодным для жилья.

Тем вечером мама пошла в магазин и не вернулась. Что с ней сталось? Не знаю. И отец однажды ушел и не вернулся; но он сражался на войне. Мы все тоже повидали войну, но мы были детьми, мы были как дедушка с бабушкой, оружия у нас не было. Те, с кем сражался отец — бандиты, как их называло правительство, — нагрянули в деревню, и мы бежали от них, точно цыплята от своры собак. Мы не знали, куда податься. Мама пошла в магазин, потому что кто-то сказал — там, мол, дают масло. Мы обрадовались, потому что масла не было давным-давно; может быть, она купила-таки масло, а кто-нибудь напал на нее в темноте и отобрал его. А может, она попалась бандитам. Если попадешься бандитам, они тебя убьют. К нам в деревню они приходили два раза. Мы убегали и прятались в буше, а когда они уходили, мы возвращались, и каждый раз оказывалось, что они забрали все. Но, когда они пришли в третий раз, взять уже было нечего — ни масла, ни еды, так что они только подожгли крыши. Мама нашла несколько листов жести, и мы накрыли часть дома. Там мы и ждали ее в ту ночь, когда она ушла и не вернулась.

Выйти было страшно, даже по нужде, потому что бандиты опять пришли. Правда, не прямо к нам — наш дом стоял без крыши, и казалось, в нем пусто. Но мы слышали, как люди кричат и бегут. А мы даже бежать боялись: мамы не было и некому было сказать нам, куда бежать. Мой младший братик вцепился в меня, обхватил меня руками за шею и обвил ноги вокруг талии, как маленький обезьяныш цепляется за свою мать. А старший брат всю ночь сжимал в руке деревяшку — кусок одного из сгоревших шестов, на которых стояла крыша. Это чтобы защищаться от бандитов, если они найдут его.

Так мы просидели всю ночь и весь день. Ждали ее. Не знаю, что это был за день: школы и церкви у нас в деревне не стало, так что воскресенье от понедельника было уже не отличить.

На закате пришли бабушка с дедушкой. Кто — то из деревни сказал им, что дети остались одни, что наша мама ушла и не вернулась. Я говорю «бабушка с дедушкой», а не «дедушка с бабушкой», потому что так оно и есть: бабушка большая и сильная и еще нестарая, а дедушка маленький, и штаны на нем мешком висят, так что его самого и не видно, и он вечно улыбается, хотя даже и не слышит, что ему говорят, а волосы у него слипшиеся, будто он их намылил, а ополоснуть забыл. Бабушка отвела нас к себе — меня, малыша, старшего брата и дедушку, и мы все боялись (кроме маленького, он спал у дедушки за спиной), что по дороге наткнемся на бандитов. У бабушки мы долго прождали. Наверное, целый месяц. Все время хотелось есть. Мама так и не вернулась. Мы ждали, что она заберет нас, а у бабушки не было для нас еды, и для нее с дедушкой тоже еды не было. Одна женщина, у которой было грудное молоко, давала немножко для моего братика, хотя у нас дома он уже ел овсянку, как все. Бабушка водила нас собирать дикий шпинат, но все в деревне тоже его собирали, и нигде уже не осталось ни листочка.

Дедушка ходил за молодыми людьми искать нашу маму, но не нашел. Бабушка плакала с другими женщинами, а я пела с ними псалмы. Они принесли еды — немножко бобов, но через два дня опять ничего не осталось. Раньше у дедушки было три овцы, корова и огород, но овец с коровой давным-давно забрали бандиты, потому что им тоже было нечего есть, а когда пришло время засевать огород, у дедушки не нашлось семян.

Вот они и решили, что всем нам лучше уйти. То есть это бабушка решила, а дедушка просто хныкал и раскачивался из стороны в сторону, но бабушка на него не обращала внимания. Мы обрадовались. Уйти оттуда, где нет мамы и нет еды, — это же здорово. Мы хотели туда, где нет бандитов, а еды вдоволь. Славно было думать, что где-то такое место есть… где-нибудь.