Чтение онлайн

Но судебное заседание – это уже не дом литераторов. Будто утопающий за бортом. Можешь, не можешь – плыви! Адреналин порой дает самопознание с новой стороны. На суде Витя утверждал, что не приносит опасности обществу. Курение – вред лишь себе. И с учетом его диагноза, речь тут о физической и психической анестезии. Фрагмент черновика, выступление, которое не вошло в печатную версию: «В ряде образцовых стран травка легализована. И, наконец-то, главное. Лишение свободы – равносильно, что идти против международных норм и гуманизма. И как, спрашивается, посмотрит Амстердам? Вдобавок, я не имею с собой теплых вещей. И только бы не этап в лагерь! Особенно, сибирский! Ибо там, согласно National Geographic, до минус пятидесяти градусов. Угроза воспаления легких. Что равносильно погибели. А это – смертельная казнь! Слишком жестокое наказание, по причине хранения травки. Международное право, разумеется, подобное не предусматривает». Так он вспоминает свою речь.

Со временем сделает пометку в черновике. Для меня, значит, допишет. Сейчас, дескать, на том суде молчал бы. Стишок «Тишина». Ну а тогда увлекся! И каждое очередное слово – и более верил в освобождение. Витя даже согласился бы, если прокурор даст пинка перед выходом из суда. Только не возвращайся.

– Вы всей камерой эту речь готовили? – Прервала судья.

Витя смотрел на нее. Лицо не выражало чувств. Из печатной версии: «Будто не человек, а машина. Чуть ли не гильотина». Позже догадался и записал в дневнике, зачем оборвала выступление. Еще чуть-чуть и рассмеется. А судьям, по слухам, так не положено. Хорошо, что все прошло столь серьезно. Иначе мой доверитель мог получить психологическую травму и заикаться дальнейшее летоисчесление.

Его приговорили к… Впрочем, я, душеприказчик, не раскрою, насколько звонко ударил судейский молоток. Пусть остается в журнальной версии. Тем более, что повесть «Носитель» ему нравится лишь на десять процентов. Остальное уничтожил бы с глаз долой.

В моих руках тюремный дневник. Что было платформой той повести. Вкратце перескажу наблюдение. ВИЧ-камера объединяет всех зараженных, но разных. Без инфекции – сидеть врозь. Но здесь бок о бок: убийца, воришка алюминия, бывший сотрудник уголовного розыска и растоман Витя. О, кого только не встретишь! В камере регулярная атака наркотиков. Уместно сравнение с притоном. Я читаю, что в их камеру кое-кто занес кило морковки, где одна большая и чистая, а остальные маленькие и в земле. Так что попался при досмотре и отбывал затем в соседней камере. Ирония судьбы. Тюремщики знали о поставках наркотиков, но смотрели сквозь пальцы и решетку. Вичевые тоже вели себя тихо. Ведь жалобы зараженных наиболее привлекут внимание. Существует множество организаций по защите прав инфицированных. Официально в белоснежных документах, точно бы выдавалось усиленное, как в ресторане, питание. И если честно и без жалоб, если не цитировать черновики, то пища оставляла желать лучшего. Ну да ладно. Это ведь тюрьма, а не санаторий. Проблема, что все должно требовать. Само вряд ли придет. Это означает массовую голодовку. Затем, возможно, будут поблажки. Но и в камере, того жди, обыск. Что с учетом наркотрафика не приветствуется. Накануне приема запретных средств заключенные часто выключали мобильники. Теперь не дозвонишься. Среди русских головокарманорезов считается дурным тоном употребление таких, черт знает каких, средств. Принято оставаться в здравом уме. Дабы, цитирую дневник, «охранять на воле и в заключение справедливость». Что еще? Согласно рукописям, в российском криминальном обществе есть неписанный закон. Так называемые, «ponytia». Уйма пунктов… Человека, например, не судят по национальности или вероисповеданию. Не кради и не обманывай в тюрьме. Долги, в частности, картежные возвращай своевременно. В камере можно мыть полы, а в бараке – нельзя. Торговля наркотиками, изнасилование, педофилия строго осуждаются. И так далее.

Я, исследователь, смотрю дневники. Страницы слиплись и пожелтели. Годы прошли. Тюремные судьбы, которые пересеклись с моим доверителем. Случайно?.. В жизни, говорят, без случайностей. Вот… Заключенный парень служил в охране лагеря. Сам, значит, бывший надзиратель. Среди сослуживцев продавал наркотики. В итоге, арест и приговор к девяти годам лишения свободы. Должен быть в камере сотрудников. У зараженных иначе. Болен – и сюда. К таким сотрудникам не так, чтобы уважительно относятся. Но того человека не беспокоили. Однажды он поставил на стол свою, большую и керамическую кружку:

– Мамка подарила!

Один бродяга без спроса взял в руки кружку:

– Сделаешь «братве» подгон?

Во множественном числе, конечно, имел в виду себя – число единственное.

– Человеку еще девять лет сидеть. – Сказал другой «бродяга».

– Тогда не надо. – Решил тот, кому нужна кружка. – Оно и грех что-либо у него брать.

Я, читатель, тону в рукописях и нахожу другую судьбу. Арестанта перевели из нормальной камеры в зараженную. Врачи сообщили диагноз. Ведь по прибытию все сдают анализы крови. Новоприбывший быстро смирился с болезнью. Ничего, мол, удивительного. «Долго травился. Все к тому и шло». – Сказал. Так что укололся общим, «вичевым», шприцом – один у всей камеры. Взаперти труднодоступен. Через неделю врачи сообщили: ошибочный диагноз. Слишком поздно сообщили.

Я, душеприказчик, читаю дальше. В сундуке достаточно судеб. Я даже вдохновился: не перенести ли их в новые книги? Все-таки я, наследник, в праве распоряжаться историями. Мой доверитель упоминает сокамерника, по прозвищу Счастье. Тот самый Серега, «smotryschiy». Мать сожгла его вещи и выгнала из дома. Потому что ВИЧ-инфицирован. Я тут в недоумении. Что, если у русских не лучшая агитационная компания в защиту инфицированных? Серега не винил. У него ведь младшие сестры в доме. Еще повезло, что периодически посещал тюрьмы. Своего рода исправительный санаторий. Иначе бы скололся и умер. В девяностые годы, так называемые в России, «nulevii», подростки часто хотели карьеру бандита. После крушения СССР такая мечта среди молодежи была популярнее, чем космонавтика. Его заключение началось с малолетки. В знак протеста надзирателям сжег свою робу прилюдно, во время проверки. Взрослые «бродяги», конечно, выслали письмо с поздравлением. Была в жизни Сереги и ложная романтика. Он ей нравился. Студентка МГУ. Разговоры с ней сводились к «передачкам». Лишь роль посредника – забрать у знакомых сумку и принести в тюрьму. Естественно, посылку от внешне приличной девушки обыщут менее дотошно, нежели гостинцы товарищей. Подозрительные лица: худые, стеклянные глаза. Догадаются, что наркоманы. Посылку для ВИЧ-инфицированных, как правило, осматривают усиленно. Большинство зараженных арестантов – это после наркотиков. А тут еще подозрительные лица! Поэтому требовалась приличная девушка.

Я, жизнесказатель, плыву по дневникам – судьбы… Я откладываю их в сторону. Я понимаю – надо рисовать портрет заказчика. Но ведь обычно портрет имеет фон.

Я, биограф, останавливаюсь подробнее на странице, где его отправляют в лагерь. После суда обычно туда высылают. Он тревожился при сборе вещей. Смена среды обитания. Ожидается новое. Что, если хуже? Прощание.

– Оставь свой номер. – Витя неосторожно предложил соседу. – На воле встретимся.

– К тому времени, как я освобожусь, ты уже забудешь, кто такой Олег Каторга.

Только теперь вспомнил: большой срок!

Извинился, что забыл о том и желает освобождения. Амнистии какой-нибудь.

Напоследок Вите дали маленькую сумку с едой и сигаретами.

– Спасибо. Я не курю. Бросил.

– Поделись с кем-нибудь. «Вертухаю» в поезде дашь и принесет кипяток. Неизвестно, сколько и куда ехать.

И правда, неясно. Узнаешь по прибытию.

Лишь со временем Витя догадался, зачем его собрали в дорогу. Далеко не всех так щедро собирали. Витя запишет свою догадку в дневник. А я, наследник, прочту. Оказывается, часто арестанты из Москвы едут через воронежскую тюрьму. Ему, ввиду прописки того края, там, вероятно, оставаться. А в камере был наркопритон и много глупостей, которые не выносились наружу. Вот зачем Вите вручили баул. Он, впрочем, и без подарков вспоминал бы только хорошее.

Совпало, что уезжал и сокамерник Серега Счастье. Того вдруг будто подменили. Хриплый, грубый голос. Движения торопливы и неуклюжи. Что-то бессвязно бормотал. Напоследок уколот наркотиком. Пришлось помочь идти. Надзиратель заметил неладное:

– Что с ним?

Витя бессвязно сказал какую-то чушь. Как бы ответ. Надзиратель хитро улыбнулся. Неужели понял, в чем дело? Махнул рукой – ну и ладно.

До вокзала везли в «avtozak». Так русские называют машину для заключенных. «Арестанты, пишет, в тесноте, будто на концерте суперзвезды». – Словно приподнятое настроение, сравнивал в печатной версии. Но черновики утверждают обратное: очень волновался. Конвой запретил сигареты. Заключенные, тем не менее, курили и прятали огоньки в ладонях.

Отправка с южного вокзала. Называется Paveletskiy. Москва, как и Париж, имеет много вокзалов. Paveletskiy – своего рода gare de Lyon.

Арестанты выпрыгнули из «avtozak» и бежали к поезду. Расстояние, как длина вагона. По бокам – конвой с ротфейлерами. Витя вдруг вспомнил, что в родном Воронеже его ждет Альма. Такой же породы. Она охраняла отцовский дом. Конвойные собаки лаяли и скалились. Укусили бы, но поводок не позволял. Зимний ветер дул переменчиво: то с одной стороны, то с другой. Витя подзабыл ветер. В окнах их камеры не было стекол. Отверстия закрыли пледами. Я, правозащитник, спрашивал моего доверителя: «Не желаешь написать жалобу? Ну нельзя же без окон». Он махнул рукой: «Везде свои проблемы». Ну а тогда он бежал, споткнулся, упал. Рукой снега коснулся. Его тоже подзабыл. В сантиметре, всего-навсего, от лица лязгнула собачья челюсть. Сердце тревожно застучало. Спешно поднялся. Без мыслей, машинально, схватил с собой горсть снега. Как ни странно, его антитрезвый сокамерник, добежал и уцелел. Конвой ругался и торопил.