Чтение онлайн

– А то сейчас их нет, - поёжился одетый в теплую шинель на меху и все равно мёрзнущий Фридрих, - иди дед.

– Слышь-ка, печник, тебя звать-то как?

– Александр!

– Как раз, как раз, праздник нонче, тезку твоего, Александра Невского поминают, - закивал головой дед и оглянувшись чуть слышно сказал, - не реагировай! Не ори, молчи, я буду на тебя ворчать, погромче, а ты слушай.
– И дед, повысив голос, начал: - Вот, совсем дело плохо движется, что я хозяину скажу, впору кажин день замерять твою работу, - и тихо добавил, - слышь-ка, наши хрицу под Москвой прикурить дали, отступили они. А и замерю, штоба за неделю доложил верх, неча морозить хоромины!

У печника выпал из рук мастерок.
– Врёшь?
– наклоняясь за ним, спросил печник.

– Тю, дурень, у меня самого сын и внук незнамо где...

– Ладно, дед, я постараюсь доложить, - проскрипел пленный, услышав шаги.

Дед важно задрал бороденку, пошел дальше, на кухне шепнул пару слов Стеше, и постоянно насупленная, неразговорчивая Стеша, оглянувшись, расцеловала деда в обе щеки.

– Будет и на нашей улице праздник!

А вечером к Крутовым, как часто бывало, заглянул Ганс. Немцы привыкли, что он постоянно бывает у них и не обращали внимания, да что могут сделать бравому немецкому солдату две бабенки и два ребенка?

Ганс как-то печально вздохнул: - Гроссмутти, Стьеша, русс зольдатен пуф-пуф. Дойч зольдатен филе капут. Москау нихт, дойч зольдатен, отстюплени, - еле выговорил он мудреное слово.

– Врёшь?
– спросила Стешка.

Найн, найн, - замахал руками Ганс, - не врьёш.

И наутро вся деревня знала, что немцам дали по зубам под Москвой. Бунчук, нажравшись с горя самогонки, проболтался при Агашке, а та и разнесла по деревне. Люди, зная её неуёмную страсть к сплетням, ничего не говорили ей в ответ, только у многих после её ухода светлели лица.

Мороз лютовал, мерзли люди, мерзли птицы и особенно мерзли немцы - замотанные до самых глаз в платки, одевавшие под свои серые шинели ватники и душегрейки, отобранные у деревенских, они напоминали пугало. Краузе разрешил оставаться на ночь живущим на дальнем от усадьбы конце деревни, в двух уже отремонтированных, пока без мебели, комнатах. Печник доделывал вторую печь, первая успешно топилась, и люди, сбившись в кучки, сидели, тихонько переговариваясь, многие уже дремали,а печник все работал, замазывая глиной последние швы.

Никто не заводил разговор о своих родимых, больше говорили о морозах, что даже для России казались небывало лютыми.
– Намедни вот, воробья нашла на дороге, замерзшего, - сказал Кириллиха, живущая в самой дальней хате. Да, лютует генерал Мороз, а впереди ещё Рожественские и Крещенские морозы.

В усадьбе время от времени слышался треск - трещали от мороза бревна, но люди, привыкшие к треску автоматных очередей, мало обращали на это внимание. Постепенно все угомонились: спали беспокойным сном измученные женщины и ребятишки, пожилые мужики, спал прислонившись к углу печки пленный печник, только пара пожилых женщин тихонько перешептываясь и стараясь никого не потревожить, потихоньку подкладывали в печку всякие сучки и доски, не давая огню потухнуть.

А за многие сотни километров от них рвали себе жилы, напрягаясь изо всех сил, солдаты, не пустившие фашистов дальше. И выходили из окружения разбитые,обмороженные, но не сломленные сыны своей огромной страны, и был среди них младший сержант Павел Трещук, ничего не знавший о своих двух старших братьях, служивших в Западном округе, и матери, оставшейся в оккупации. И не ведала Марья Ефимовна, что жив её младшенький, только изболевшееся сердце верило и надеялось, что хоть один из троих жив!

– Числа пятнадцатого за ней пришел Еремец, светивший желто-синим фингалом: -Ефимовна, в комендатуру тебя вызывают.

– Зачем это?

– Не положено мне говорить, айда быстрее, Шомберг ждать не любит!

Гриня с Василем тревожно смотрели на неё.
– Ничего, вечером Стеша придет, - она поцеловала их и пошла.

Провели сразу же к Шомбергу, рядом сидел переводчик, но Шомберг пожелал сам говорить: -Ты есть учительница?

– Да.

– Немецкий командований желает учить русских киндер в школе. Германия дольжен быт грамотный тшеловек, после Нового года начинайт учить всех .

– Где? В школе солдаты размещены, клуб сгорел.

– Герр комендант приказал занять пустующий дом Шлеп... как это?

– Шлепеней?

– Я, я, мудрёный фамилий!

– Но дом полуразрушенный, как же в такие морозы?

– Выделяйит мужьики для ремонт, ремонтирен петшка и начинайт.

– Добавил что-то по-немецки, и переводчик сказал: - Не пытайтесь уклониться, детей всех перепишут, кто не будет ходить учится, будут наказаны и родители и дети. Вам будет выдаваться плата в немецких марках, Германия заботится. Собирайте по домам тетради, учебники вам доставят из управы, также из управы пришлют все необходимые планы и программы. Идите!

Дома Ефимовна сказала: -Ребятки, немцы хотят открыть школу.

– Где, Ефимовна, там же хрицы?

– В доме Шлепеней, Гриня не мечтай, сказали, всех перепишут, кто не будет ходить, накажут и детей, и родителей, давай не будем проблемы лишние себе создавать. Ты лучше пробегись по одной стороне улицы, по ребятишкам. Пусть все даже листочки от тетрадей соберут, а по другой я с Василем пройдусь, только умоляю, поаккуратнее.

И таки нарвался Гриня на Бунчука. Выскочив из дома Лисовых, он почти врезался тому в живот.
– А-а-а, Никодимовское отродье, я ж предупреждал, мне на глаза не попадаться!