Сопротивление материала
Шрифт:
Уже луна ушла на другую сторону дома и на востоке прорисовались очертания дальних холмов, а она всё сидела, облокотившись на подоконник, и не могла справиться с тревогой. Виктор повернулся в постели и, не обнаружив рядом жены, резко сел в постели.
– Вера!
– Тссс, тихо, – сказала она от окна. – Весь дом перебудишь.
– Ты чего не спишь?
Она сбросила шаль и села в кровать, подоткнув подушку повыше.
– Ну? Чего? Тебе плохо? – зашептал Виктор, устраиваясь рядом.
– Нет. Ничего, – ответила она, уже привычно устраиваясь на его плече. Помолчала. – Витя, а тебя не заберут?
– Что?! Вот дурная. С чего это меня заберут?
– Не знаю. Дедовых же забрали. А они никому ничего плохого не сделали.
– Ну, Дедовых… Погоди, ещё, может, разберутся. Вдруг ошибка вышла.
– Да кто станет разбираться? Расстреляют – и вся недолга! – Верка не стала рассказывать мужу про Федьку, что было – быльём поросло. Но он почувствовал, как она напряжена, и обнял покрепче:
– Ну что ты, родная! Всё это глупости. Я вас не брошу, – и положил большую тёплую руку на её едва заметный живот.
И всё-таки её иногда тревожил страх: верно, близкое материнство заставляло искать защиты себе и будущему ребёнку. Она старалась не смотреть на запертую соседскую дверь и опустевшие окна.
А недели три спустя отец, придя со службы, положил перед ней ордер на новое жильё. И ничто не ёкнуло в её сердце. Ей и в кошмарном сне не могло присниться, что её собственный отец приложил руку к тому, чтобы освободить эту квартиру! Его объяснение было простым и логичным: освободилась жилплощадь – и он подал заявление на расширение. Ввиду прибавления семейства жилсовет просьбу удовлетворил.
Наутро Верка пошла смотреть новое жилище. Она никогда не бывала у Дедовых – даже мать видела больше. Хотя и она не проходила к соседям дальше порога, но всё же знала расположение комнат и видела обстановку. С непривычным для неё оживлением Надежда живописала дочери и буфет красного дерева, и пианино, и плюшевый диван; большой овальный стол с венскими стульями; кожаное кресло и плетёную качалку… К этому Верка была уже готова, но оставалась ещё спальня – бывший кабинет – и уголок за портьерами, бывший Ваниной детской.
В спальне её потрясло количество книг, стеллажи под потолок с приставной лесенкой. Большая двуспальная кровать с резным изголовьем и инкрустированный туалетный столик – приданое Натальи Семёновны – не подходили к солидному письменному столу, но это и понятно: хозяевам пришлось потесниться, когда их семейство вселилось на второй этаж. С книгами придётся что-то делать, а впрочем, надо спросить у Виктора.
За портьерой в гостиной обнаружилась кушетка, застеленная покрывалом – на ней, видно, и спал мальчик. Ещё там стояла пустая этажерка и платяной шкаф. Верка заглянула в него – шкаф тоже оказался пуст. Кое-где виднелись следы ещё каких-то вещей – так, на коврике у окна она разглядела отчётливые следы четырёх ножек какой-то мебели. Кто и когда её забрал, она не знала, да и знать не хотела: квартира и без того казалась ей прекрасной. Сидя в качалке, она с наслаждением почувствовала себя хозяйкой этих комнат – дамой в отлично сшитом платье, в окружении своей семьи.
Вера положила ладонь на живот, и вдруг почувствовала, как крошечная пяточка изнутри толкнула её руку…
6.
Если женщина любима, здорова и окружена заботой, то ожидание появления на свет её первенца переживается ею как пора тихого и трепетного счастья. В эту пору она погружена в себя, в свои ощущения и мечты о будущем ребёнке.
Вера не стала исключением. Если бы она дала себе труд задуматься, то с трудом узнала бы себя прежнюю, но мысли о прошлом приходили отрывочно и редко, да и то рассудок оттеснял их на самый край сознания. Ей нравилось, когда Виктор клал руку на её живот и они вместе слушали движение новой жизни, которая скоро выйдет на свет. Потом, посреди февральской ростепели, когда за три дня сходит снег и кажется, что уже совсем весна, родилась Танька и заняла собой все мысли и весь досуг молодой семьи.
Открытие, сделанное Веркой на базаре, было подобно изгнанию из рая. Если бы у неё было развито воображение и она могла облечь в слова то, что чувствовала, то могла бы сказать, что чья-то карающая рука сбросила её с небес на землю.
Она как потерянная бродила по дому, не обращая внимания на ласковые вопросы матери и её встревоженный взгляд. Машинально делала обычные дела – протирала пыль, поливала цветы в горшках, стирала пелёнки, укачивала дочку. Но ей казалось, что её тело налилось свинцом, и она утратила интерес к домашним хлопотам. Выйдя во двор вешать бельё, она вдруг застыла с мокрой пелёнкой в руках, глядя на распахнутое окно поварни, где за ситцевыми занавесками неугомонная Дуся сыпала скороговорочкой, беседуя со своей Катюшей. Мальчиков не было дома – начались каникулы, и они целыми днями пропадали на речке. И Верка вдруг подумала, что в её квартире должны жить они – семья, приютившая сироту, а не она, дочь человека, который повинен в его сиротстве. Ей вдруг по-детски захотелось сбежать со двора, спрятаться, уткнуться лицом в материн подол, как она это делала в детстве, когда ребята в слободке дразнили её отцом. Гришку крепко недолюбливали: слухи о его коварстве давно уже ушли в народ и стали разновидностью местного фольклора. Слободская детвора, росшая в саманных пятистенках с ситцевой занавеской вместо дверей, поневоле слышала и ночные перешёптывания родителей, и бабье «сарафанное радио», когда те по-соседски делились местными новостями. А кое-кого родители и прямо предостерегали: держись, мол, подальше от этой девки – как бы не сболтнула что своему отцу! Поэтому Верку в слободке долго не принимали в свою компанию, сторонились, глядели настороженно. Сперва она прибегала со двора к матери или бабушке, жаловалась и плакала. Но потом поняла, что надо брать дело в свои руки. Правда или нет всё то, что говорят про её отца, – не её дело: это отец. Но поступать так с ней они не имеют права. Поэтому ей пришлось стать задирой, научиться не только давать отпор, но и первой начинать драку. Взрослея, она скорее почувствовала, чем поняла, что готовность распускать руки – не самая привлекательная черта девушки, к тому же после драки выглядишь неряхой. Верка рано – раньше многих подружек – поняла, что красота не менее сильное оружие, чем кулаки, и стала заботиться о своей внешности. Взамен этого она оттачивала свой язычок, и вскоре достигла в этом известных, хоть и сомнительных, успехов. Во всяком случае, многие из числа её знакомых предпочли бы быть избитыми, нежели попасться Верке на язык.
И вот теперь она снова почувствовала себя слабой, отверженной всеми пятилетней слободской девчонкой, которая ищет утешения у кроткой и безвольной матери! Ну уж нет. Верка встряхнулась и принялась методично развешивать пелёнки…
И только вечером, когда муж вернулся со службы, не выдержала: накопившиеся за день переживания обрушились на Виктора градом слёз и упрёков, сводящихся к единственному вопросу: что теперь делать?!
– Ведь ты же знал, знал, знал! Не мог не знать! И не смей мне врать! – билась она кулаками в его грудь, в то время как он пытался смягчить её горе, ласково прижимая к себе рыдающую жену. Дав ей выплакать первое, самое бурное горе, Виктор прижал к груди обессиленную Верку и заговорил.
– Я узнал об этом так же, как и ты, – от чужих людей. Узнал, когда мы уже переехали и вот-вот должна была родиться Танюшка. И я надеялся, что ты об этом никогда не узнаешь. Глупо, конечно. В таком городке, как наш. Где все как на ладони.
Верка помолчала, всхлипнула.
– Ты должен был мне рассказать!
– Зачем? Чтобы ты меня возненавидела?
– Возненавидела? Ты-то здесь причём! – она потерлась щекой о его рубашку.
– В старину казнили вестников, приносящих дурную весть…
– Глупости!
– Нет, родная, не глупости. Знать, что твой отец способен на такое – ужасно. Но знать, что об этом знает кто-то другой – ещё хуже.
Закряхтела в колыбели Танька.
– Мокрая, поди, зассыха…
Вера оторвалась от мужниной груди, расстелила на кровати сухую пелёнку, принялась разворачивать беспокойный тряпичный свёрток.
– Так и есть.
Виктор привычно нашёл на комоде сухую распашонку и протянул жене.
– Кормить ещё не пора?
– А сколько там?