Чтение онлайн

После ужина я заманиваю ее в «Палаццо-дель-Фреддо» [242] и заказываю огромный как башня банановый десерт с шариками фруктового мороженого всевозможных сортов. Итальянское мороженое в виде утешения еще ни разу не подвело, и точно, как только Гала доходит до мандаринового шарика, она зажмуривается от удовольствия, а когда открывает глаза, взгляд ее снова стал волевым.

— Так больше не может продолжаться, — говорит она.

Я думаю, что она говорит о нашей с ней любви, и чувствую, как у меня внутри все оборвалось. Очевидно настал момент — которого я с каждым днем боюсь больше смерти — того единственного кадра, когда последняя любовь машет мне рукой и с простым «Чао!» исчезает с экрана. Будучи не в состоянии сказать что бы то ни было, я не решаюсь на нее взглянуть. Поэтому набрасываюсь на мороженое, но почему-то шарики все время скатываются с длинной серебряной ложки прежде, чем я успеваю донести их до рта.

Тогда, наконец, слава богу, она продолжает:

— Я вынуждена уехать из Париоли. Ничего другого не остается. Как можно быстрее, только не спрашивай почему.

Квартирка не больше монастырской кельи. Она расположена в церкви, между трансептом и крышей над алтарем. Трехуровневая планировка комнат, винтообразно, вокруг двух опор: на одном этаже» кровать, на другом — письменный стол, а между ними уголок, где простой стул и столик с телефоном. К счастью, есть еще крошечная терраса, с одной стороны которой — большой витраж над Святая Святых с изображением Мадонны с младенцем. Терраса выходит на тихий внутренний дворик с маленьким фонтанчиком и высокие окна костюмерных «Театро Аргентина». [243]

В этот жаркий вечер окна театра открыты. Перед зеркалами сидят несколько балерин и, освещенные электрическим светом, собирают свои длинные волосы в узелок.

Священник, демонстрирующий мне апартаменты, тем временем с подозрением изучает кардинальскую печать на моем рекомендательном письме. Пути Ватикана — неисповедимы. Величайшие чудеса Церкви происходят сейчас с теми, кто знает нужных людей. Его преосвященство — светский человек. Когда я ему объяснил ситуацию, он сразу же понял, насколько это важно, и дал мне этот адрес с улыбкой, подтверждающей широко известную тайну, что целибат в стенах Ватикана блюдется менее строго, чем за ними. Церквушка находится в центре древнего Марсова поля [244] и стоит на том месте, где раньше была Курия Помпея. [245] Одно из полузабытых святилищ, которые почти везде в Риме теряются на фоне проносящихся машин. Священник приходской церквушки меня узнал тут же и смотрит так, словно он относится к моему творчеству совсем не так легко, как его руководство. Тем не менее, он показывает мне церковь, как просит его преосвященство в своем послании. Когда же я предлагаю ему королевскую арендную плату за эту комнатушку и опускаю щедрый взнос в ящик с пожертвованиями на реставрацию исповедален, то вижу, как постепенно черты его лица смягчаются, словно он увидел перед собой интересную задачу: в нем загорается надежда еще раз обратить настоящего грешника на путь истинный. Он берет мои руки в свои, и еще прежде чем речь заходит о контракте, отдает ключ, со словами, что их конгрегация сочтет за большую честь видеть меня каждое воскресенье на утренней мессе.

В тот же вечер я возвращаюсь в церквушку, уже с Галой. Дверь в ее апартаменты находится посередине каменной винтовой лестницы. Потолок низкий. Гале приходится пригнуться, чтобы войти. Она не верит своим глазам, а я наслаждаюсь ее изумлением. Потом она бросается мне на шею и впервые с времен войны я занимаюсь любовью на голом полу, о чем мне еще очень долго будут напоминать мои колени и спина. Сразу после этого ее начинают обуревать сомнения: ведь ей не хочется, чтобы я подумал, что она платит любовью за мою помощь. В этот момент мне еще непонятно, с чего она так решила, и я не обращаю внимания на ее смятение.

Растерянная, она сидит на полу своего нового жилища и лихорадочно поправляет на себе одежду. Я уже привык к ее неожиданным перепадам настроения: обычно она действует под влиянием секундного импульса, а сделав что-то, сразу же так пугается, что забывает обо всем на свете. Тогда она может остановиться среди потока машин, схватиться за голову и застыть, представляя себе всевозможные последствия своего поступка, в то время как справа и слева будут проноситься автомобили, громко сигналя. Я пытаюсь оттащить ее в сторону, но она парализована ужасом.

В такие минуты она бросает все, чем занимается, порой буквально, потому что ее пальцы разжимаются, словно пытаясь оградить себя от неминуемой беды.

Словно ей грозит наказание или кто-то на нее нападает. Очаровательная беспомощность, которую я видел только у персонажей в мультфильмах, но не у живого существа. Это производит необыкновенное впечатление: и смешное, и трогательное. Есть такой взгляд, который комики называют double take: [246] когда до актера как бы медленно доходит то, что зрители уже давно видят. Но запоздалые колебания Галы совершенно искренни. Я узнаю их. Это такие же вечные сомнения, что одолевают и меня в минуты наслаждений. Только по мне их не заметишь, а Галин ужас настолько откровенен, что трудно сдержать смех, хочется лишь взять ее на руки и успокаивать, укачивая.

Как ей ни хочется скрыться из Париоли, лучше она останется там, чем примет от меня в подарок новое жилье. Я уверяю ее, что арендная плата — сущие пустяки, называю одну треть от действительной суммы и добавляю, что она сможет мне все вернуть, как только у нее появятся деньги. Понемногу она успокаивается, берет меня за руку и еще раз внимательно осматривает свое новое пристанище. Мы выходим на террасу. В церкви горит свет, и, попадая сквозь витраж, освещает патио [247] разноцветными огнями.

— О господи! — вдруг восклицает она и смотрит испуганно на меня, — теперь ты наверняка считаешь, что я неблагодарная.

— Почему он должен так считать? — говорит Максим. — Это он должен быть тебе благодарен.

— Он так старался… а я даже не смогла найти в себе мужества, чтобы принять его дар без возражений.

Гала направляется в душ, в последний раз в Париоли.

— Ты же дала ему тебя трахнуть? — кричит Максим. — Можешь мне поверить, что мужик доволен.

Он уже сложил ее одежду и теперь укладывает все в сумку. Затем собирает косметички, кладет их сверху и застегивает молнию.

— Для меня до сих пор загадка, зачем тебе так приспичило уехать отсюда.

Он достает теперь свою одежду из шкафа и начинает складывать.

— Я не могу больше обеспечивать это жилье.

— Ну, с этим мы знаем, как справиться, слава богу, — улыбается он.

— Я говорю, что не могу больше, — говорит Гала громче.

Максим достает чемодан из-под кровати.

— Как бы то ни было, — говорит он, — это — крысиная нора, хотя я был здесь очень счастлив с тобой.

— Да, — отвечает она сердечно, — и я с тобой.

И поспешно добавляет:

— Мне будет всего этого ужасно не хватать.

Максим застывает со стопкой рубашек в одной руке.

— Не хватать? — переспрашивает он. — Что ты имеешь в виду?

Складывая свои вещи в сумку, он вдруг начинает понимать, что она хотела сказать: она переезжает одна. Гала продолжает что-то говорить, но он ничего не слышит, оглушенный горем.

Потом Гала уходит. Он убирает свою сумку и хочет запихнуть ее под кровать, но набитая вещами сумка не пролезает, приходится запихнуть ее ногой.