Сон № 9
Шрифт:
Левая голова произносит:
– Мы полезнее тебе живыми, Морино.
– Но намного приятнее мертвыми.
– Я объясню, как перекрыть кислород Нагасаки.
Морино передает мегафон типу в кожанке. Тот выплевывает жвачку в бумажную салфетку.
– Добрый вечер, Гундзо.
– Ты?!
– Я предпочитаю клиентов, которые платят вовремя. – Тип в кожанке говорит с призрачным иностранным акцентом.
– Не верю!
– Неспособность поверить – причина твоего нынешнего плачевного положения.
Центральная голова кричит:
– Тогда ты тоже покойник, ты, поганый монгольский засранец!
Поганый монгольский засранец возвращает мегафон Морино и с улыбкой кладет в рот свежую пластинку жвачки.
Левая голова вопит:
– Сделай меня своим посланником к Нагасаки, Морино!
– Не посланником, – кричит в ответ Ящерица, – а посланием!
– Отлично сказано, сынок, – с одобрением замечает Морино. – Отлично сказано. Что ж, первый бросок – твой.
Ящерица учтиво кланяется и выбирает самый тяжелый шар. Я говорю себе, что это блеф. Мне здесь не место. Ящерица подступает к началу дорожки и выбирает позицию для броска.
– Пристрели нас, Морино! – выкрикивает Центральная голова. – Дай нам умереть с честью!
Франкенштейн орет в ответ:
– Что ты знаешь о чести, Набэ? Ты подставил свою задницу Нагасаки прежде, чем он велел «Нагнись!».
Ящерица делает шаг, другой и – бах! Шар ровно летит по дорожке, у меня внутри все сжимается, я пытаюсь сбросить с себя оцепенение, отвести взгляд, но, когда Центральная голова вскрикивает, я так и смотрю на дорожку, идиот несчастный. Правая голова – по-моему, Какидзаки – абсолютно неузнаваема. Хочется блевать, но не получается. Внутренности словно склеились. Какидзаки превратился во вмятину, полную крови и костей. Трубачи разражаются бурными аплодисментами. Левая голова в отключке. Центральная голова ловит ртом воздух, давится брызгами крови. Ящерица снова кланяется и возвращается на свое место у стены.
– Технически безупречный бросок, – замечает Франкенштейн. – Посмотрим на повторе, хотите?
Я отворачиваюсь, приседаю на корточки, свешиваю голову между колен. И вздрагиваю, когда мне в ухо ревет мегафон: «Ми-яяяяяякэээээ!»
Ящерица указывает на дорожку:
– Твоя очередь.
– Нет.
Трубачи жестами выражают удивление. Морино театральным шепотом заявляет:
– Да. Мы подписали договор.
– Там ничего не сказано о соучастии в убийстве.
– Ты дал слово делать все, что прикажет Отец, – напоминает Франкенштейн.
– Но…
– Перед сознательным юношей стоит проблема нравственного выбора, – заключает Морино. – Бросать или не бросать. Если бросит – рискует нанести некоторый вред этой лицемерной мрази. Не бросит – станет причиной пожара в «Падающей звезде» и выкидыша у жены своего домовладельца за двенадцать недель до родов. Что тяжелее для совести?
Он намерен сделать меня узником своей собственной жестокости, обеспечить мое вечное молчание. Слышу лязг тюремных засовов. Встаю и выбираю самый легкий шар, надеясь, что какой-нибудь неожиданный сюжетный ход вызволит меня из этого кошмара. Поднимаю шар, самый легкий. Весит он предостаточно. Нет. Я не могу этого сделать. Просто не могу. За спиной раздается смех. Оборачиваюсь. Ящерица повалился навзничь, раздвинул ноги и засунул под куртку воздушный шарик. На шарике черным фломастером намалеваны соски, пупок и треугольник лобковых волос. Франкенштейн встает на колени, заносит над шариком длинный нож.
– Нет! – фальцетом кричит Ящерица. – Пощадите, у меня ребенок в пузе.
– Сочувствую, госпожа Бунтаро, – вздыхает Франкенштейн, – но такое наказание выпало вам за то, что вы сдаете комнаты жильцам, которые нарушают обещания, данные влиятельным людям…
Ящерица пищит тоненьким голоском:
– Не надо! Мой малыш, мой малыш! Пощадите!
Кончик ножа прижимается к резиновому животу госпожи Бунтаро. Франкенштейн сжимает другую руку в кулак, изображая кувалду и – бах! Шербетка заливисто хохочет, будто ее щекочут. Мама-сан вяжет, Морино рукоплещет. Скопление лиц парит в темноте, блещет, подсвеченное огоньками на пульте и сиянием монитора. Все как один поворачиваются и не сводят с меня взоров. Одно из парящих лиц приказывает:
– Бросай!
Надо промазать, только не слишком явно. Мне здесь не место. Хочу попросить прощения у голов, но как? Выхожу к началу дорожки, пытаюсь вздохнуть. Раз – целюсь в желоб, в метре от мертвой Правой головы. Два – у меня сводит кишки, и шар вылетает из рук слишком рано – потные пальцы скользят в отверстиях. Сижу на корточках, смотреть гадко, а не смотреть еще гаже. Шар устремляется к желобу, катится по краю, а на последней трети дорожки сила вращения направляет его прямо к Центральной голове. Лицо словно бы преломляется, грохот шара переходит в дикий вопль, трубачи восторженно мычат. Я закрываю глаза. За спиной – разочарованный стон.
– Ты подбрил ему щетину, – успокаивает Морино.
Меня бьет дрожь, которую невозможно унять.
– Посмотрим на повторе? – ухмыляется Ящерица.
Пошатываясь, ковыляю назад и падаю на крайнее сиденье. Закрываю глаза. Яркие сгустки крови.
– Расступись! – выкрикивает Франкенштейн. – Внимание! Коронный номер – экспресс-мельница!
Покряхтывание, сопение, разбег и грохот пущенного шара. Три секунды спустя – бурные аплодисменты.
– Всмятку! – орет Ящерица.
– Браво! – восклицает Морино.
Центральная голова испускает вопль за воплем, а Левая жутко молчит. На внутренней стороне моих век отпечатался конец дорожки. Жмурюсь изо всех сил, но цветная картинка стоит перед глазами, яркая, как на киноэкране. Наверное, она будет преследовать меня до самой смерти. В этот безумный день мне здесь не место. Дрожь не унимается. Давлюсь рвотными позывами, рыгаю. Ядовитая лапшевая отрыжка. Когда я в последний раз ел? Несколько недель назад. Ох, уйти бы отсюда. Плевать на папку! Вот только уйти мне не дадут. Чья-то рука проскальзывает мне в пах.
– Сладенькое есть?
Шербетка.
– Что?
Шипучий леденец?
– Сладенькое есть?
Гнилостное дыхание отдает йогуртом. Ящерица хватает ее за волосы и оттаскивает от меня.
– Ах ты, шалава!
Шлеп, хлоп, удар с оттяжкой. Морино берет мегафон. Уцелевший продолжает вопить:
– У меня есть предложение, Набэ.
Вопли переходят в сдавленные всхлипы.
– Заткнись! Если стерпишь без звука, после следующего шара свободен. Смотри мне, чтоб ни стона!