Чтение онлайн

— Где Лиля?

— Улетела вчера в Австралию.

В глазах Марка слезы.

Внутри у Кона что-то обрывается:

— Господи, а я-то хотел завтра повести вас в галерею. Там работы мои купили, понимаешь, Марк, это ведь такая удача.

Куда тебя несет, Кон, куда?

Марк раскачивается, как старый еврей в молитве, кивает головой, обнимает виолончель:

— Оставайся ночевать. Я ведь очень ждал, что ты появишься. Также внезапно, как и исчез…

— Нет, нет, мне еще надо в одном место, у меня сейчас много дел, — суетится, самого себя презирая, Кон, убегает в темень, через зеленое поле, от густых, медленных, как вытягивают жилы, виолончельных звуков, в которых существовать можно, лишь ополоумев.

Опять, как лунатика, несет его по той же дороге, вдоль древней римской стены, почти с закрытыми глазами, к вокзалу Термини: авось забастовка кончилась, метро работает, пора ему домой, и целую неделю работать, работать…

Бетонные проходы в подземное метро наглухо закрыты железными решетками.

Потаскуха все еще стоит у входа в гастрономический магазин.

Кон входит в него, толчется между полками, Кон покупает бутылку вина «Кьянти», сыр, колбасу, Кон выходит наружу, смотрит в упор на потаскуху, внезапно, сам себе удивляясь, сам себя пугаясь, показывает ей жестами: сколько?

Она быстро идет в темень, по улице Маргера, Кон за ней, стараясь не отстать, ориентируясь на мерцающие, едва покачивающиеся ее толстые ягодицы.

Куда тебя несет, Кон, куда?

Проворачивается ключ в замке. Огромная как бы в одну комнату с примыкающей кухонькой, туалетом и кладовкой квартира, огромная кровать с кучей тряпья, сбоку не менее огромное треснутое зеркало, все, как и предполагалось.

Заученным движением сбрасывается одежда.

Прочь сны, духи, наваждения, только реальность, только ощущения, только тело, плоть, вино, сыр, дающие знак, что ты существуешь.

Кон мало пьет, жадно ест.

Кон впервые видит так свое тело в зеркале, с какими-то синими бликами, как у утопленника.

Кону нравится эта молодая необъятных размеров толстуха, ее хриплый безгрешный смех, ибо она давно уже за пределами всяческого греха, нравится разгуливать нагишом в этой пропитанной обычным, как вся жизнь, блудом квартире, он с удовольствием проспал бы здесь до утра, но у толстухи время — деньги.

Кон уходит во мрак, испытывая бесстыдное блаженство: его ждет удача. Только бы сдержать этот внутренний гон. Только дождаться окончания забастовки.

Мост Сан-Анжело, скудно освещенный фонарями, с вечно бодрствующими Ангелами, абсолютно пуст. Почему эти Ангелы, все, повернулись спинами к воде? Ведь это не просто метафора — проточное течение его жизни: вот оно, течение, под мостом Сан-Анжело, вода зелена и холодна.

Наконец-то исполнилось то, о чем он мечтал: он видит барку мертвых ночью и не испытывает никакого страха.

Но в неподвижности этой барки, Кон в этом уверен, вся тайна существования. И ни души вокруг, даже вурдалаки потеряли бдительность и отошли ко сну.

Кону смешно: как он разговаривал на пальцах с толстухой. Так, вероятно, ведут себя немые, занимаясь любовью.

Все дело в языке, — думает Кон, перевешиваясь через довольно высокие и широкие перила.

Ангелы отвернулись от него, спиной к воде.

Внезапный озноб призывным восторгом сжал горло, волосы зашевелились.

Это даже не страх или, вернее, не только страх, это услышанный как бы со стороны всплеск, ледяной холод, охвативший тело, также реально, как страсть, это остро вспыхнувшее знание, что вот оно, реальное — не дух, сон, наваждение — Ничто, и нет спасения, когда это темное, бесформенное, огромное, поглощающее весь мир, уже заливает черной водой душу, берет целиком ласковой своей акульей пастью весь трепет жизни, выжимает эту жизнь, как столб вод выдавливает глазные яблоки, выбрасывает лоскутом ненужный уже язык.

И Ничто — в напряжении тяжких своих, праведных трудов — облегченно вздыхает: обратно хода нет.

Поезд несется в снежном дыму на альпийских высотах.

Старик Нун спит.

Маргарит и Майзель рассматривают работы Кона в ровном и мягком, как настрой души, дремотно колышущемся на весах ночи, свете плафонов; и хрупкий уют несущего их и несущегося на колесах пространства подпитывает подспудно, как незаметная течь в трюме, тревога гибельных чрев — провалов и бездн, затаившихся рядом.

Только случайным даже не проявившим себя отчетливо витком в памяти мелькает Бергенский вокзал, чемодан Иосифа, извлеченный с полки камеры хранения, и с ним мысль о медленной скорости, с которой где-то ползет багаж Кона, кажущийся замершим на скоростях, с которыми поезд, подобно снаряду ввинчивается в очередной альпийский тоннель.

Неожиданны ночные станции и полустанки, вполглаза дремлющие среди сугробов; ярко вспыхивают под лампионами бутылки с цветными ярлыками на столах вагона-ресторана, где итальянскую обслуживающую бригаду сменяет французская; слабо горят лампочки вдоль вагонных коридоров, куда из купе неожиданно вырывается запах сонного человеческого тепла, животный запах ночи, и что-то монотонное, как цикада, звенит на станциях.

Поезд замирает на одной из них.

Тишина. Голоса переговаривающихся на перроне, хруст шагов по снегу — все кажется сонным шевелением на этих высотах, сладкой дремотой, какое бывает перед замерзанием.

Газеты ворохом валяются на столике, взывая заголовками, фотографиями катастроф, аварий, самоубийств, но взгляд скользит поверх них, выражая тот самый цинизм души, который сама она воспринимает как инстинкт самосохранения.

Маргалит и Майзель рассматривают работы Кона и третьим зрителем в окно смотрит холодно-демоническим взглядом всезнающая задумчиво усмехающаяся вершина, и выше ее угадываются во мгле Альп горные снега, упрятанные в пазухах неба, и невидимая, но ощутимая их свежесть, и мощь окружающего этот игрушечный поезд пространства воспринимается реально и ясно как вход в продолжающуюся жизнь, сама по себе залог и оправдание существования и жадности духа.

6.10.92.

Канун Судного дня

Израиль