Чтение онлайн

От сырости и шороха шин Дрозд поёжился. Ветер прибил ему капюшон к затылку, по-хулигански сунув внутрь запах прелых листьев и октябрьскую морось – с этим багажом и подтолкнул в сторону автобусной остановки.

Светофор за углом опять не работал, а неподалёку, на краю изъеденного ливнями бетонного блока сидела старушка. Издалека её легко было принять за нищенку: кто, кроме этих бедняжек, выйдет мокнуть на перекрёстке в такую мерзкую погоду? Запакованные в обноски, из которых торчит лишь поникшее лицо, в дождь или двадцатиградусный мороз, они кажутся впавшими в транс; к ним присосеживаются бродячие псы: знают, что ничего им тут не перепадёт, но чуют родственную душу, а жизнь вокруг пузырится и пенится – настоящая закваска, как сказал бы герой Джека Лондона.

Но это оказалась не нищенка. Дрозд с удивлением покосился на отглаженную блузу под старомодной пуховой шалью, клетчатую юбку, аккуратно сложенные ноги в плотных бежевых колготах и махровые тапочки. На последних не было ни пятнышка, хотя всего в паре метров от них проваливались в колдобины колёса автомобилей и вздымались потоки грязи.

Когда Дрозд подошёл ближе, обладательница странных тапочек была занята тем, что с достоинством заправляла под головной платок выбившуюся седую прядь. На бетонном «прилавке» красовались пучки ромашек и васильков, перевязанных белыми нитками. Дрозд глубоко вдохнул, шагнул в пузырь июля посреди октября и остановился, неловкий и нелепый в своей мешковатой куртке и с холодным носом.

Ему совершенно ни к чему было покупать эти неказистые венички. Он вообще не любил цветов. Но перед ним определённо был настоящий Мастер-Возводел. Но в душной студии за углом разрушались скульптуры и плевать хотели, что их создатель ведёт самый воздержанный образ жизни. Но рамка с отцовской фотографией пылится под кроватью. Но в Приграничье цветы выращивают только самые одухотворённые и чистые, а любителям-разорителям остаётся тужиться, пыжиться, выбрасывать на свалку сгнившие ростки вместе с горшками и бежать в магазины. В магазинах, конечно, всё от тех же Мастеров, ну или привозное, с Поверхности, и там всё розы, хризантемы да прочая аристократия, не то что здесь…

– Здравствуйте. Сколько стоит букет?

Старушка расправила на плечах шаль и посмотрела на Дрозда. Глаза у неё были не подходящие ко всему остальному – светло-серые и студёные, как Ледовитый океан. А голос – тихий и трескучий. Костёр в лесу.

– Пятьдесят рублей, – прощёлкал костёр.

Едва схватившись за «молнию» куртки, Дрозд понял, что пятидесяти рублей у него нет. В портмоне, в отделении для бумажных денег, томился ожиданием, когда его отправят в мусорку, лишь мятый чек из супермаркета, а банковская карта и мелочь на автобусный билет в один конец никак не годились на то, чтобы чудом превратиться в полтинник.

В такие моменты самое горячее желание человека – немедленно провалиться в канализационный люк и чтобы кто-нибудь сострадательный задвинул крышку. Дрозд покраснел – краснел он всегда стремительно, кошмарными коровьими пятнами – и, делая много лишних движений руками, долго извинялся, уверенный, что расстроил бабушку на весь день. Она слушала, отвернувшись и перебирая букеты. Протянула ему самый пышный.

– Возьми так.

«Позорище, – подумал Дрозд, переступая с ноги на ногу. – Ведь они мне не нужны, я просто…»

Надеясь хоть как-то исправить положение, он выскреб из кошелька всю мелочь… Дурень. Цветочница посмотрела на него оскорблённой Фемидой и отрезала:

– Я не нищая.

Он поперхнулся всем, что собирался сказать, словно молотым перцем. Канализационный люк стал жизненно необходим. С гримасой приговорённого Дрозд взял цветы, и в тот же миг в луже, по которой он топтался, заплескались красные блики – это проснулся самодур-светофор.

Дрозд уже не видел, как Фемида оттаяла, сложила мозолистые ладошки на коленях и улыбнулась ему вослед, смаргивая навернувшиеся слёзы. Затылку его было неуютно, остановка ждала на той стороне, зелёный не собирался загораться ещё целых сорок три секунды, и ноги сами понесли Дрозда вниз по улице.

Лишь бы подальше от этого стыда.

Цветы жгли ладонь. Он не заслужил их, он не мог их касаться. И выдержал всего шагов двести, а потом воровато огляделся, присел на корточки и оставил букет под обтрёпанным боярышником.

Стало совсем скверно, но тело действовало само по себе.

К счастью, проплывающим мимо зонтикам, портфелям и пальто не было дела до таинственных махинаций несимпатичного долговязого парня с пучком васильков и ромашек. Дрозд вытер руки о куртку, домчался до следующего перекрёстка, перебежал дорогу и запрыгнул в пыхтящий автобус.

Что-то маленькое, глупое и очень на него, Дрозда, злое металось внутри, долбя стены острым клювом и собираясь вызвать обрушение. Он стоял на задней площадке и, отвернувшись от остальных пассажиров, прижимался лицом к мутному стеклу. Терпел. Смотрел на неизбежно отстающий от автобуса город.

Город был стар чуть ли не с рождения: у него крошились зубы и кости, скрипели суставы и рвались сухожилия. Он давно понял, что тянуться ввысь макушками небоскрёбов и грандиозных соборов ему не судьба, и для надёжности цеплялся за крепкую небесную твердь крючьями подъёмных кранов – целого полчища подъёмных кранов, под которыми прятались недолговечные дома, низкорослые церквушки, офисные муравейники и огороженные развалины.

Чужакам, впервые попадавшим в Приграничье Криптопоса, всегда казалось, что здесь идёт вечная стройка.

Аборигены и постоянные гости предпочитали говорить – вечный снос.

Нескончаемая морока. Но зданий, которые благополучно переживали всех приложивших к ним руку хотя бы на десять-пятнадцать лет, в городе было так мало, что их немедленно причисляли к объектам культурного наследия. Некоторые превращались в каменные заповедники, и на них разрешалось смотреть только издали; по другим устраивались экскурсии; третьи отдавали под картинные галереи и центры детского творчества.

Возле одного из таких долгожителей Дрозд вышел из автобуса и, сунув кулаки в карманы, с минуту разглядывал строгий, без лепнин, колонн и пилястр, выкрашенный в селадоновый цвет фасад. Краска, правда, кое-где облупилась, и понизу стена покрылась выбоинами, как от картечи. В первом этаже окна были забраны решётками; над входом, словно крутой лоб, нависал узкий балкон, а на фронтоне темнел бронзовый герб Возводелов – колос, вырастающий из ладони с напёрстком на пальце, в окружении молотка, кузнечных щипцов, стамески и штихеля.