Чтение онлайн

— Кричал: «Блевотина». Это выражался?

— Как посмотреть. Слово, конечно, цензурное, но вполне может расцениваться и как нарушение общественного порядка. Все зависит от того, где, когда и при каких обстоятельствах. Если я скажу, извините, — обратился он к даме, — «жопа», это что? Ничего, просто я невоспитанный человек. А вот если я скажу «Ты жопа» или, извините, «Вы жопа», это что? Это уже оскорбление личности, статья сто тридцать, часть первая. Сопротивление при задержании оказывал?

— Дергался немного.

— Вот — дергался! — раздумчиво повторил майор. — Это тоже как посмотреть. Дергаться можно на административное. А можно и на хулиганку. Что будем делать, художник? Ущерб возмещать будешь? Или сажать?

— Сажайте! Мне все равно!

— Какой ты шустрый, однако! — укорил майор. — Сажайте! Это же сколько бумаг нужно написать! Тебе легко говорить: сажайте! А людям работа. Ты думаешь, нам здесь нечего делать, кроме как тебя сажать? Давай так. Машину гражданке повредил? Повредил. Ущерб возместить должен? Должен.

— Не обеднеет! — презрительно бросил задержанный.

— А вот это, парень, не твое собачье дело! — прокомментировал дежурный и приказал патрульным: — В «обезьянник». Пусть посидит, подумает.

— Господин майор, позвольте объяснить, — вмешалась в разговор дама. — Только, если можно, тет-а-тет.

Не дожидаясь разрешения, она вошла в служебную часть дежурки и доверительно наклонилась к майору:

— Мне неловко об этом говорить. Но… Произошло недоразумение. Этот молодой человек — мой любовник.

— Да ну? — удивился майор.

— Чему вы удивляетесь?

— Нет, это я так. Любовник, значит. Понимаю. Бывает, дело житейское. И что?

— Мы поссорились. Он и сорвал зло на моей машине — мне ее недавно подарил муж.

— А почему не на вас? Это было бы как-то… понятнее.

— Но он же воспитанный человек. Давайте на этом закончим. Никаких претензий у меня к нему нет. У вас, я надеюсь, тоже?

Она извлекла из сумочки стодолларовую купюру и рассеянно повертела ее в руках, словно не понимая, что это такое и что с этим делать. С таким же рассеянным видом, глядя в сторону, дежурный выдвинул нижний ящик письменного стола. Банкнота спланировала в него, как бы случайно выпав из руки. Майор коленом задвинул ящик и озабоченно поинтересовался:

— А если он снова… а?

— Он больше не будет, — успокоила его дама.

— Не будешь? — подозвав художника, строго спросил майор.

— Сажайте, суки! — завопил тот. — Ненавижу!

— Успокойся, милый. Господин майор, было очень приятно познакомиться с вами. — Дама уверенно взяла художника под руку. — Пойдемте, Иннокентий.

Они вышли. Дежурный посмотрел сквозь пыльное окно, как дама садится за руль «мазды» и открывает для художника вторую дверь. Озадаченно покачав головой и даже почесав в затылке, обратился к мужчине лет сорока в штатском, который на протяжении всего разговора молча сидел в углу дежурной комнаты и просматривал журналы задержаний, одновременно с любопытством наблюдая за происходящим:

— Ты понял, Мартынов? Во люди живут! Любовник — а как звать, не знает! Какой же он Иннокентий? Он Константин. Константин Егорычев!

Штатский был майором милиции Георгием Мартыновым, старшим оперуполномоченным МУРа, специализирующимся на расследовании преступлений сексуального характера — работал в «полиции нравов», как называли его и его сослуживцев на Петровке. Происшествие, свидетелем которого он стал, позабавило его и вскоре забылось.

Вспомнил он о нем только через полгода, когда прочитал в сводке информацию о том, что в квартире на улице Большие Каменщики обнаружен труп гражданина Егорычева Константина Ивановича, покончившего жизнь самоубийством — выстрелом в голову из пистолета «Таурус»…

— Ну, что. Не шедевр, но для начала сойдет, — оценил написанное Леонтьев. — Тебе, Паша, урок на завтра: место происшествия, труп. Лучше в виде милицейского протокола. Документ всегда придает достоверности.

— Если бы я еще знал, как выглядят милицейские протоколы.

— А Интернет тебе на что? Найди там какой-нибудь учебник по криминалистике.

— Этот Егорычев — он в самом деле застрелился?

— Понимаю, о чем ты думаешь. Самоубийство инсценировано. А на самом деле — убийство. Но это уже сто раз было. Следователь может подозревать, что самоубийство инсценировано, но оказывается, что нет. Это сильнее. И ближе к жизни.

— Чтобы такой тип покончил с собой, нужны очень серьезные причины.

— А они и были очень серьезные.

— Какие?

— Что ты пристал? — рассердился Леонтьев. — Какие! Я знаю не больше тебя. И чем меньше мы знаем, тем лучше. Сюжетный поворот должен быть неожиданным. Сначала для нас. Тогда он будет неожиданным и для читателя. Придумаем что-нибудь. А сейчас займись трупом. Постарайся, чтобы он выглядел убедительно.

— Никогда не видел трупов. Вы видели?

— Бог миловал. Покойников видел. И вижу все чаще. Раньше с приятелями встречались в ресторане ЦДЛ, а сейчас все больше на похоронах.

— Жалко. Хорошо бы какую-нибудь детальку.

— Валерий Николаевич, к тебе можно? — послышался из-за окна мужской голос.

Леонтьев выглянул:

— Заходи, Петрович.

Объяснил Акимову:

— Сосед. Кстати сказать, капитан милиции. Опер в нашем райотделе. Вот уж кто трупов насмотрелся.

Сосед был в брезентовом комбинезоне, надетом на голое тело. Лицо и руки загорелые, потные, а плечи белые, бабьи.

— Знакомься, Василий Петрович, — предложил Леонтьев. — Это Паша, мой соавтор. Пивка?

— Да нет, спасибо. Я на минутку. Не одолжишь краскопульт? Ободрал бочину, нужно подкрасить. У тебя, помнится, был хороший, итальянский. А то мой ни к черту, плюется.

— Без вопросов. Мне он, надеюсь, больше никогда не понадобится. Мы вот разговариваем на близкую тебе тему. Про трупы. Как они выглядят?

— Нашли о чем говорить!

— И все-таки?

— По-разному. Как и живые люди. Двух одинаковых не бывает. Вчера вот подняли одного. Ограбили и выбросили из электрички.