Сочельник
Шрифт:
Вигилия прислонилась к оконному косяку, я стоял рядом с ней. Боже, эти люди не знают даже, что такое двойные рамы, и вряд ли их защищает от холода эта кисейная занавеска и большая закопченная печь, в которой тлела горсточка углей.
Посреди комнаты стол, покрытый белой, недостаточно длинной скатертью, вокруг стулья: один обитый, второй деревянный, и простая табуретка. В одном углу — топчан, в другом — детская кровать с сеткой, когда-то покрытая лаком, между ними дверь в альков — вот и все.
В комнате три человека: слепой старик, очень бледная женщина и девочка в траурном платьице.
— Папочка, уже звезды взошли, сядем за стол, — сказала женщина.
— А что ваша милость соизволит подать сегодня? — спросил старик.
— Борщ есть, дедушка, селедка и клецки, — вот! — ответила девочка.
— Ого-го! Настоящий бал!
Женщина тем временем принесла просвирки; отломили по кусочку и приложились.
— Папочка, — сказала снова хозяйка, — вот тебе шарф к рождеству, теплее будет.
— А я, дедушка, подарю тебе пачку табаку.
— Ах ты девочка моя, Ганя дорогая! — воскликнул старик, стараясь нащупать руками голову внучки. — Я-то табаку не нюхал, чтобы тебе вот эту куколку подарить, а ты мне табак припасла, наверно из завтраков своих откладывала?
И он вытащил из-за пазухи дешевенькую куклу в розовом платье.
— Какая красивая! — восторгалась девочка.
— А тебе, Касюня, я тоже шарфик купил… Хорош? И он протянул женщине вязаный платок.
— Красный, папочка…
— А, чтоб им! — заворчал старик. — Сказали, что черный.
Кто-то постучался в дверь.
— Войдите, пожалуйста! Кто там?
На пороге появился широкоплечий здоровяк в тулупе.
— Это я, сосед (кобыла меня залягай!..)… Да будет благословен…
— Пан Войцех! — воскликнула женщина. — Во веки веков…
— Просвиркой угости, Ганя, — сказал старик, протягивая руку.
— Я, с вашего позволения, пришел просить вас к нам на сочельник. И старуха моя, с вашего позволения, и Зося, и все остальные (чтоб у меня ось лопнула в пути, если вру), все скопом просим вас. Вот как!
Закончив свою речь, он сплюнул сквозь зубы.
— Но, пан Войцех, мы не смеем вас стеснять…
— Ни к чему это вы! (Чтоб мне сапом заболеть!) Я без вас не уйду.
— Мы всегда дома… — робко пробовала возражать женщина.
— Дома, дома — ну и что из того? Пусть меня заставят евреям воду возить, если вас тут кто-нибудь держит на привязи. Ну же!
Невозможно было дольше сопротивляться такому идущему от чистого сердца приглашению. Старик взял дочь под руку, внучку за руку, и они вышли.
Во дворе шествие столкнулось с нами.
— Да благословит вас бог! — крикнула Вигилия.
— Господь воздаст вам, — ответил пан Войцех, внимательно приглядываясь к нам. — Нищие какие-то, — добавил он немного погодя. — Пойдемте же и вы с нами (задави меня телега), подкрепитесь немного.
Вигилия последовала за ним с нескрываемой радостью, а я за ней с отчаянием в сердце, так как приглашение это чертовски поколебало веру, которую мне внушали моя шуба и шапка.
Не успели мы войти, как нас гурьбой окружили люди.
— А что? — кричал торжествующий Войцех. — Не говорил я (чтоб мне из пекла носа не высунуть), что господа не побрезгуют нами.
— Ганя!.. Ганя… — визжали дети всех возможных возрастов.
— Ганя! У меня для тебя есть позолоченные орехи.
— А y меня лошадка…
— Ганя… А у меня…
— Постойте, люди добрые, у порога, — сказала нам пани Войцехова, дама с красным носом и впалыми щеками.
— А это, — обратился Войцех к гостям, — это пан Владислав.
— Владислав Дратевка! — важно представился прилизанный юноша в светлой куртке и юфтяных сапогах.
— За моей Зоськой ухаживает, — добавил пан Войцех.
Кругленькая девушка, которую назвали Зосей, сделалась красной, как свекла.
— Милости просим к столу, — приглашала хозяйка.
Когда старшие уселись, а вслед за ними примостились кое-как у стола и дети, пан Войцех начал:
— Благослови, господи боже, нас и эти дары…
— Мамуня!.. Стах все ушки вылавливает из моего борща…
— Замолчи, Франек, не то как тресну! Благослови, господи боже…
— Ванда, не толкайся! — закричал еще кто-то из детей.
Пану Войцеху с большим трудом удалось окончить начатую молитву, для чего потребовалось предварительно оттаскать за волосы две-три детских головки. Наконец принялись за еду; дали и нам, дали и кудлатой собачке, которая, поджав хвост и насторожив ухо, не спускала глаз со стола.
— Как жаль, — сказал пан Владислав, блестящий Зосин поклонник, — что мастер не отпустил меня пораньше.
— Почему? — спросила панна Зося.
— Я бы вам мак растер!..
— Да вы бы не справились.
— Могу хоть сейчас попробовать, — ответил всегда готовый к услугам кавалер.
— Мамуня. Стах…
— Замолчите, чертенята! — прикрикнул хозяин.
Когда ужин, который был уничтожен с достойной внимания быстротой, подходил к концу, пан Войцех сплюнул на середину комнаты и завел разговор:
— На свете все-то хуже становится, разрази меня гром! Налей, Зося, пану…
— Святая истина, — ответил старик.
— В мои времена, скажу я вам, елки были такие, что лезь на них без всякого, а теперь (провалиться мне на первом мосту) — не толще кнутовища.
— В одном отношении стало хуже, а в другом во сто раз лучше, — уверял пан Владислав.