Чтение онлайн

Это было подобно удару ножом в сердце. То, что предстало перед ним, ошеломило его не меньше, чем переход от подземелья к готическому собору. Голова закружилась, а плечи поникли, словно на них навалилось бремя всего человечества.

В густом, насыщенном влагой воздухе сплелись бесчисленные гигантские растения и деревья, одно зеленее другого. Лианы, папоротники, кедры, плодовые деревья… В гуще устремленных ввысь великанов раздавались пугающие крики невидимых животных.

В отчаянии Чарльз Линч осознал, что он затерян в самом сердце лесов Амазонии. От любого жилья, от надежды на помощь его отделяют тысячи километров. Одного он никак не мог понять: откуда посреди джунглей взялся готический собор?

Но пока думать об этом некогда. Сейчас важно одно: бежать.

Бежать и выжить.

Встав посреди клироса в лиловатом пятне света, главный охранник приказал остальным остановиться. Он снял с пояса небольшую рацию.

— Он ушел в джунгли, — сообщил охранник, удерживая кнопку вызова. — Что нам делать? Застрелить его? Прием.

Ему ответил гнусавый голос:

— Нет. Возвращайтесь. Далеко ему не уйти.

Охранник отключил рацию и снова прицепил ее к поясу. Оглядел необъятный каменный неф, древние стены, которые постепенно отвоевывала природа.

Вздохнув, он знаком приказал остальным следовать за ним. Они убрали оружие и молча повернули обратно.

И под горестный крик грифа, устроившегося на самом высоком шпиле, четыре фигуры скрылись в недрах заброшенного собора.

Чарльз Линч бежал уже несколько минут, когда его зрение вдруг помутилось. Лес на мгновение поплыл у него перед глазами. Мышцы оцепенели, ему не хватало воздуха. Перегнувшись пополам, он привалился к шершавому стволу гигантского дерева.

Постепенно дыхание восстановилось. Он выпрямился и оглянулся. Невообразимый собор уже давно скрылся за плотной завесой джунглей. Охранники потеряли его след. Во всяком случае, он не видел и не слышал их с тех пор, как выбрался из здания. Но радоваться пока рано. В конце концов, на что ему теперь надеяться?

Он совершенно не представлял себе, где находится. Ясно, что в амазонском лесу, но где именно? Очевидно, рядом с Тихим океаном. В Перу? Эквадоре? Колумбии? Как бы то ни было, судя по нетронутой буйной растительности, шансы обнаружить поблизости город или хотя бы деревню ничтожны. Сколько еще он протянет без воды и пищи? Измотанный бегством, он уже почти выбился из сил.

Но сдаваться нельзя. Такой глупости он не сделает. Раз уж ему удалось сбежать, он должен найти способ кого-то известить. Французские власти. Свою дочь, по крайней мере.

Линч сунул руку в карман и вытащил кожаный бумажник. Дрожащими пальцами вынул мятую фотографию, на которой она, такая красивая, с женственной улыбкой смотрела на фотографа. Где она сейчас? Разыскивает его? Беспокоится из-за его исчезновения?

Проглотив комок в горле, он положил фото обратно, убрал бумажник и снова пустился в путь. Неуверенно вступил в густые заросли. Но стоило ему сделать несколько шагов, как голова снова закружилась, а земля ушла из-под ног. Он потерял равновесие и рухнул.

С трудом Линч перевернулся на спину и напряг глаза. Сперва он решил, что все дело в усталости: после долгого бега его просто не держат ноги. Но вскоре зрение затуманилось еще сильнее. Джунгли слились с островками неба, которые проглядывали за раскачивающимися верхушками.

Он испустил яростный стон. Что это с ним? Усталость тут ни при чем. Здесь что-то другое. Все куда серьезнее. Он зажмурился и снова открыл глаза. Ничего не изменилось. Теперь он видел еще хуже. Затем дымка перед глазами сменилась галлюцинациями. Крики диких животных слились в неясный гул. Лианы вытягивались, шевелились, превращаясь в змей. На лбу выступили капли горячего пота. С нечеловеческим усилием он приподнял голову и уставился на свои руки, вцепившиеся в ляжки. Ему казалось, что руки меняют форму, пальцы вытягиваются, словно когти хищной птицы.

Он чувствовал, как постепенно паралич охватывает каждую часть тела — руки, плечи, туловище, — неумолимо подбираясь к сердцу. Громкое, словно мощные удары гонга, сердцебиение становилось все реже. Зрение ослабело настолько, что мир над ним внезапно превратился в расплывчатую палитру.

Затем сердце перестало биться. Совсем.

Перед тем как Чарльз Линч испустил последний вздох, ему привиделось лицо дочери в ореоле света. Ее большие черные глаза. Умоляющий взгляд. Губы девушки приоткрываются, ему кажется, что он слышит ее голос. Невнятные слова, которых он не может разобрать.

А потом он наконец умирает.

Стояло безумно жаркое лето — очередной знак свыше, еще одна гримаса планеты, обращенная против преступной халатности наглых захватчиков. В легкой дымке Париж будто плыл под слоями горячего воздуха, поднимавшегося от асфальта.

Те, кто знавал Маккензи всего пару месяцев назад, при виде мужчины, сидевшего за столиком у окна «Сансер», сказали бы, что от прежнего Ари осталась лишь тень. Но здесь, в самом центре квартала Абесс, другим его и не видели. Персонал этого модного бара уже привык, что ближе к вечеру к ним заходит плохо выбритый мужчина лет сорока с седеющей взлохмаченной шевелюрой. Под синими глазами залегли тени, а во взгляде притаилась горечь. В неизменных темных джинсах и белой рубашке с расстегнутым воротом он молча читал свежий выпуск «Либерасьон» или современный американский роман, потягивая односолодовый виски и черный кофе, покуда ночная тьма не окутает Монмартрский холм: тогда, пошатываясь, он отправлялся восвояси, к площади Эмиля Гудо.

— А вот и вы, Маккензи! Я-то думала, вы сегодня выходите на работу.

Бенедикт и Марион, неизменные официантки бара «Сансер», были одними из немногих в квартале, кто спустя несколько недель сумел найти общий язык с этим угрюмым, молчаливым посетителем, открывавшим рот лишь затем, чтобы заказать еще одну порцию виски.

Маккензи отложил газету и неторопливо поднял голову:

— Привет, Бене.

— Ну так что? Вы им больше не нужны?

— Доктор продлил мне больничный еще на две недели.

— Да ну?

— Угу. Я сказал ему, что не сдал табельное оружие и вчера вечером пытался им побриться.

— Хорошо сказано, но замечу: раз сегодня вы снова здесь, это доказывает хотя бы то…

— Что я все еще цепляюсь за жизнь?

— Ну да… Или что вы очень плохо бреетесь.

Маккензи хмыкнул. Бенедикт — одна из немногих, кто еще способен заставить его улыбнуться. Эта высокая брюнетка с короткими взъерошенными волосами, стройная и худощавая, словно бегунья на дальние дистанции, с тонкими чертами и продуманно-небрежным стилем обладала язвительным юмором и той долей трезвого цинизма, которые только и могли расшевелить такого разочарованного во всем старого медведя. Ему казалось, что они знакомы с незапамятных времен и она ему почти как сестра с этой ее восхитительной развязностью и речевыми тиками вроде «замечу», которое она вставляла кстати и некстати.