Чтение онлайн

Отец Мёрфи сошел с кафедры, по пути рассматривая цветочные гирлянды, вытащил одну гвоздику и воткнул в петлицу. Он спустился по ступенькам к алтарю и вышел в центре бокового придела храма. Пройдя в большое помещение, расположенное под башней с колокольней, отец Мёрфи остановился в нескольких шагах от высокого священника – отсюда было удобно поприветствовать духовного собрата.

Помедлив мгновение, он улыбнулся и произнес:

– Доброе утро, святой отец!

Высокий священник внимательно посмотрел на него:

– Доброе утро.

Отец Мёрфи хотел протянуть ему руку, но руки священника были заняты – в одной он держал завернутый в бумагу сверток, а другая находилась в кармане сутаны. Поэтому отец Мёрфи прошел мимо и, отодвинув засов парадной двери, вышел из холодных каменных стен на мраморные ступеньки, ведущие ко входу в собор.

Светло-голубые глаза священника следили за видимой отсюда Пятой авеню, затем он перевел взгляд на верхушку здания Международного Рокфеллеровского центра. Солнечные лучи отражались от бронзовых украшений здания. По всему видно, праздничный день будет для ирландцев солнечным. Великий день.

Отец Мёрфи повернул голову направо. Оттуда медленно приближался автомобиль, освещая дорогу желтыми фарами. Когда машина проезжала мимо собора, до отца Мёрфи донеслись неприятные шипящие звуки. Из задней части кузова распылялась зеленая краска, вычерчивая на дороге четкую пунктирную линию для регулирования движения транспорта.

Затем он обратил внимание на высокую бронзовую статую Атласа, обращенную к нему лицом и стоящую на другой стороне улицы перед Международным центром. Языческий бог, застывший в классической позе, держал в руках земной шар. Отцу Мёрфи никогда не нравилась статуя – это была явная насмешка над церковью, над христианством. Да и сам Рокфеллеровский центр был насмешкой над его церковью – эти серые каменные здания-глыбы представляли собой колоссальный памятник человеческому тщеславию, вознесшемуся над мраморными колоннами собора.

Отец Тимоти Мёрфи долго и пристально рассматривал обнаженное мускулистое тело языческого божества, стоящего напротив, и вдруг вновь вспомнил о высоком священнике, которого только что видел в соборе.

Заметив, что приходской священник вышел из храма, Флинн направился к арочной дубовой двери в стене помещения под колокольней, открыл ее и вошел в тесный лифт. Едва он успел нажать на кнопку – лифт уже доставил его на место. Выйдя из кабины, Флинн вошел в комнату для репетиций церковного хора. Пройдя ее, он очутился в открытом помещении, отведенном под церковные хоры на время служб, остановился и, облокотившись на перила, принялся разглядывать церковный зал.

Внизу Флинн увидел ряды деревянных скамеек – их бронзовые украшения омывались мягким электрическим светом, а мраморные основания словно излучали собственный незримый свет. Белые скульптурные фигуры, окруженные призрачным сиянием, казались – как это и требовалось – эфемерными и живыми. Статуя святого Патрика, установленная напротив кафедры, выглядела ожившей – он словно с укором смотрел на Брайена. Украшенную свежими полевыми гвоздиками изящную изогнутую апсиду над алтарем поддерживала часовня Богоматери, высокая и стройная, оттененная разноцветными бликами лучей, льющихся из мозаичных окон. Пятнадцать алтарей, расположенных по бокам, казались пылающими в свете свечей.

Если замысел архитекторов собора заключался в том, чтобы заставить людей испытывать при виде подобной картины благоговение и некое мистическое чувство – осознание своего ничтожества перед ликом Господа, то его готическая архитектура, изначально несущая в себе магический смысл, как нельзя лучше достигала этой цели. Все преображалось в призрачном свете. Величайшие мастера, создавшие этот шедевр, великолепно знали свое дело, умело обратив в католическом храме природную реальность в искусное потустороннее бытие, подумал Флинн. Они действительно превратили «хлеб и вино» в «плоть и кровь». Все это было задумано для того, чтобы человек еще с детства мог проникнуться величием христианства, которое должно войти в его мысли и чувства наравне со многими другими незабываемыми эмоциями. За пределами храма мир не умалял достоинств человека, не играл в обманные игры с его памятью и зрением… Флинн кинул последний взгляд на праздничное убранство собора и вышел из помещения церковных хоров.

Сильный поток холода пронзил Флинна насквозь, и он, пытаясь унять внезапную дрожь, вступил в колокольню. Когда его глаза привыкли к темноте, он прошел вперед и наткнулся в самом центре башни на каменную винтовую лестницу с перилами. Пытаясь сохранить равновесие, он стал подниматься по ней, скользя одной рукой по перилам, а другой сжимая обернутый в бумагу пакет.

В башне было темно, но полупрозрачные стекла пропускали тусклый свет. Каменные ступени привели к приставной лестнице, которая, чем выше он поднимался, становилась все более шаткой. Флинн сильно удивился бы, если бы узнал, что кто-то часто ходит сюда, – трудно было представить, зачем это нужно кому бы то ни было. Он остановился, переводя дыхание, на одной из площадок, которая, как он решил, вела к нижней звоннице.

Вдруг справа Флинн заметил какое-то движение и вытащил пистолет. Пригнувшись, он вошел в низкую дверь, направляясь туда, где ему померещился шум, но оказалось, что это всего-навсего колыхались веревки колоколов, ударяясь об отверстия в каменном полу.

Флинн огляделся. Место жуткое. Рассеянный тусклый свет еще больше усиливал мрачную атмосферу, а звуки окружающего собор города превратились в страшные шумы, которые, казалось, шли от самой башни. Шум от ударов веревок, словно дыхание живого существа, был пугающе жуток еще и потому, что Флинн не мог точно определить, откуда он исходит. Казалось, это дышит сам собор, а может, быть, и сам святой Патрик. Еще Флинн почувствовал, что это дыхание не освящено церковью и что в этом месте скрывается зло. Подобное чувство возникло у него в Уайтхорнском аббатстве, и теперь он осознал, что то, что он сейчас чувствует, истинный верующий принял бы за Святой Дух, и лишь безбожник воспримет его как воплощение зла.

Флинн попытался закурить, но спички не разжигались. Лишь искры освещали небольшое многоугольное помещение колокольни. Мысли его снова вернулись к тем дням в подземелье Уайтхорнского аббатства. Это воспоминание заставило Брайена прикоснуться к большому грубому кольцу, которое он до сих пор носил на пальце. Его мысли обратились к Морин. Перед ним предстал ее образ, который хранился в памяти с тех последних дней, когда он видел ее, дней, проведенных в каменном подземелье Уайтхорнского аббатства: Морин – испуганная, уставшая, печальная… Брайен подумал, какие именно слова она произнесет первыми после четырех лет разлуки.

Флинн взглянул на часы. Через десять минут начнут звонить колокола, и если здесь остаться, то можно оглохнуть от их звона. Когда он снова добрался до приставной лестницы, ему захотелось крикнуть что-нибудь богохульное в темноту колокольни, чтобы разбудить этих святых духов, спящих в своем тайном пристанище, и провозгласить, что к ним обращается Финн Мак-Камейл.

Вернувшись в нижнее помещение звонницы, в котором находились три из девятнадцати бронзовых колоколов собора, висевших на поперечной балке, Флинн снова посмотрел на часы. До семи осталось восемь минут.