Чтение онлайн

Кафе шестирукого Джима Макферсона по другую сторону холма с видом на гавань. Сам Джим из Норвегии. Это на севере Европы у черта на куличках. Говорят, там вечные снега. Два года назад Джим нанял бригаду и очистил заводь от хлама. Теперь в ней плавают утки и гуси перед отлетом в Мексику. По пути забегаю к Гимону Джоферу и получаю свои кровные.

— Джим, — говорю я, — а как насчет настоящего? — и стучу по кофейной чашке.

Прежде чем он возмущенно отвечает, выкладываю на прилавок десятку. Напиток, официально именуемый кофе — из овса, цикория и двух ложек сахара стоит в десять раз дешевле.

— Сядь к окну, я принесу, — отвечает Джим, одной парой рук делая бутерброды, а другой — изучая купюру на свет, третьей — намазывая котлету горчицей.

Лицо его делается скорбным, словно он лишается последнего золотовалютного запаса. С каждой порцией контрабандного кофе тает его решимость содержать заведение. Настоящий кофе он делает в подсобке. Там же готовит свинину, которую не достать ни за какие деньги и которую с удовольствием едят даже мусульмане. Для этого в кафе есть отдельные кабинки.

Я перебираюсь в угол и рассматриваю улицу. Собственно, рассматривать нечего: развалины, поросшие чахлыми деревьями и травой, покосившийся шпиль пресвитерианской церкви и мост на парквэй — чудом сохранившийся с этой самой дорогой в никуда. Расчищены лишь тротуар и проезжая часть, которая блестит от липкой грязи — кусочек цивилизации перед Джорджтауном.

— Привет! — говорит Люси и садится рядом.

— Два кофе! — радостно кричу я Джиму.

Он делает умоляющие глаза — не хватало, чтобы среди посетителей затесался какой-нибудь правительственный агент или того хуже — таможенник.

Мне делается весело. Я люблю Люси. Но она об этом не знает. Пахнет от нее умопомрачительно — мылом и еще чем-то, отчего мне хочется взять ее за руки.

Она говорит:

— Я искала тебя…

Боже, как быстро разносятся слухи. Не успел я разбогатеть, как на шелест бумажек слетаются все мои приятельницы.

— Начнем все сначала? — улыбаюсь я ей.

Я знаю, что на моих щеках седая щетина, а вокруг глаз морщины. Но это не делает меня стариком. Человек — существо парное. Он создан для любви в любом возрасте.

— Понимаешь… — надувает губки Люси, — сегодня я люблю Гарри…

— Гарри Донегана?

Гарри Донеган по кличке Разборной, потому что у него искусственная челюсть и вставной глаз.

Я делаю вид, что удивлен. Мне нужно удержать Люси любым путем, потому что в ее присутствии я становлюсь тем, кем был когда-то — веселым, бесшабашным парнем, которому принадлежит весь мир.

— Он не то, что ты думаешь… — заверяет она меня и улыбается.

На самом деле, Разборной Гарри — мелкий сутенер. Всех своих приятельниц он рано или поздно выставляет на панель. И все они его любят до безумия.

— Пожалуйста, — вскидываю я руки, испугавшись, что Люси уйдет. — Ты большая девочка и знаешь, что делаешь.

— Ну… не будь таким занудой… — просит она. — Гарри отличный парень. Мне с ним весело. Но сегодня он на мели.

Она притрагивается к моей руке. Меня словно током дергает.

— Ага, — понимаю я, едва справляясь с собой. — Значит, деньги для него?!

Она молча сопит, но не уходит.

Люси — полукореянка, полушведка. Она даже не знает, как попала в Америку. Наверное, подкидыш. У нее смуглое, гладкое лицо, черные, прямые волосы и раскосые глаза. Когда-то мне с ней было очень хорошо. С тех пор прошло два года. Молодость быстро забывает прошлое.

— Асемчейт, что обратилась ко мне, — говорю я с горечью.

Она широко раскрывает глаза и чмокает меня в щеку. В обычной жизни я не склонен к мелодраме. Как-то само собой вырвалось. И дело не в моем желании, чтобы она осталась. Дело в том, что мне грустно.

— Ты все помнишь? — удивляется она и заставляет мое сердце колотиться сильнее.

Когда-то Люси учила меня корейскому, поэтому я выкладываю с трагическим вздохом:

— О, айчу!

— Да будет тебе, — успокаивает она меня не менее искренно и трагично.

В этот момент рядом плюхается малец.

— Сэм! — удивляюсь я, — ты что здесь делаешь?

У меня такое чувство, что кто-то без спроса залез в мою постель.

— Мне сказали, что ты пошел пить кофе… — он многозначительно хлопает себя по боку, подставляя моему взгляду прыщавую юношескую щеку.

Господи, я так надеялся, что он заявится через неделю. А за неделю столько воды утечет. Я даже могу умереть.

— Сэм, сегодня я не расположен вести дела. Приходи в понедельник.

И делаю движение рукой, чтобы он ушел. Мне хочется поболтать с Люси прежде чем она получит деньги и отнесет их Гарри Донегану по кличке Разборной. Что поделаешь — это моя жизнь и я готов прожить ее до конца.

— А это ты видел?! — он оттопыривает карман, и в его глубине что-то блестит.

Боже! да, это медаль, кажется, времен американо-испанской войны военного комитета Онейды. Год выпуска 1898. Я о ней читал в старом каталоге. Вторая — 'Бронзовая звезда', учреждена в 2344 году; и наконец — 'Пурпурное сердце', 1932 года. Я их сразу узнаю. Даже одним глазом. Даже спросонья, толкни меня — и я скажу, что хочу иметь: 'Пурпурное сердце', конечно. Когда же они у него кончатся?!

— Чукето! — восклицает Люси.

Чукето — это умереть и не встать по-корейски. Обычная поговорка Люси моих времен. Мое сердце опять сладко екает.

— Ты с этим поосторожней, — говорю я Сэму. — Не дай бог Гимона Джофер заявится.

— Плевал я на Джофера! — заявляет Сэм.

Несколько человек прислушиваются к нашему разговору. Имя Джофера здесь на слуху.

Мне становится страшно и одиноко. Люси уйдет, и я снова останусь один на один со своими проблемами, осенним ветром и этим мальцом. А ведь я стар и мне грустно.