Чтение онлайн

Два белых пятна над глазами были обращены к пасмурному небу.

Два белых пятна, из-за которых его и звали иногда Белоглазым.

Только ни он, ни те, кто его так называл, не знали: давным-давно на Руси считали, что два белых пятна над собачьими глазами — это скрытые, невидимые глаза. Глаза, которыми собаки с такими пятнами могли видеть то, чего не мог увидеть человек.

* * *

— Баба, а где Тарзан? — спросила Алёнка, вернувшись из детского садика и обнаружив пустую конуру.

— Тарзан? Ах, Тарзан… Да убежал Тарзан, — скороговоркой ответила баба.

Но когда дед вытащил на середину двора собачью конуру и стал курочить ее на доски — в хозяйстве всё сгодится, — Алёнка вдруг что-то поняла, заплакала.

— Ну, чего ты? — спросила баба; они сидели у окна в кухне; из окна была видна часть огорода, теплица, сараи — и дед, орудовавший гвоздодёром. — Увезли Тарзана. В деревню.

— Зачем? — спросила Алёнка сквозь слёзы.

— Нужнее он там! — повысила голос баба, встала, поворачиваясь к печке. Потом добавила спокойнее:

— Там он будет дом сторожить. Курятник. Там, в деревне, лисы кур таскают… Там ему лучше будет. Простор, лес, речка… А у нас чего? Несколько лет просидел на цепи. Выпустишь — весь огород потопчет. Конь-то какой вымахал!.. Палисадник вон весь загадил. Ну, не плачь.

И Алёнка больше не плакала.

* * *

А потом стал приходить Он. Сначала он ей просто снился. Стоял посреди комнаты — мутный, большой, молчаливый. И постепенно из снов перебирался в явь.

Алёнка давно уже спала одна в маленькой комнатке — почти в закутке — за печью. Сама однажды, ещё осенью, решила:

— Баба! Я теперь большая. Буду спать одна.

— А не забоишься? — спросила баба.

Алёнка насупилась. Подумала.

— Андрей сказал, что давно уже спит один. И Анжелка. Ещё смеялись надо мной. Боякой назвали… А я не бояка. Не бояка же, баба?..

* * *

В первый раз, увидев тёмную расплывчатую фигуру на фоне голубого, подсвеченного с улицы фонарём окна, Алёнка вскрикнула от испуга. Закрыла глаза, полежала. Но так было ещё страшней. Открыла глаза — громадная тень по-прежнему безмолвно стояла над ней.

Алёнка решила, что это сон. Натянула одеяло на голову. Сосчитала до десяти, выглянула — Он стоял.

Она хотела вскочить, чтобы бежать к бабе — вон она похрапывает за перегородкой, — но тут же испугалась. Вдруг, пока она лежит, Он её, Алёнку, и не видит? А как только она соскочит с постели — и сразу протянет руки, схватит…

Она снова закрылась одеялом. Стала про себя шептать молитву, которой выучила её баба. Молитва была не к месту, но всё равно с ней было легче.

Прошло, наверное, целых сто лет, когда она, наконец, решилась, и выглянула снова.

Он, тёмный на фоне серебристо-синего окна, по-прежнему был здесь.

Она пошевелилась, следя за ним. Стала соскальзывать с кровати. Пол был обжигающе ледяным — в деревянных домах всегда так, — но она не почувствовала холода. Баба будет ругаться, что не надела тапочки — толстые, тёплые, вязаные тапочки… Алёнка попыталась нащупать их ногой возле кровати. Есть один. Она сползла ещё больше, прикрывая одеялом грудь и живот, будто одеяло могло её защитить. Тапочек, наконец, наделся. Опустила на пол вторую ногу… И внезапно тёмная тень присела перед ней на корточки. Присела так стремительно и неожиданно, что Алёнка даже не успела вскрикнуть. И тут же ощутила тёплое, мягкое прикосновение.

Будто кошка о ногу потёрлась. Но кошки в доме не было — баба не хотела: убирать за ней, да ещё шерсть во все стороны летит, да котят будет каждые полгода носить…

И тут до Алёнки дошло: этот странный, тёмный — он присел для того, чтобы надеть ей на ножку тапочек. Делал это осторожно, бесшумно и… приятно.

А потом разогнулся. Медленно-медленно поднимался в полный рост, и казалось, что он не уместится здесь, под слишком низким для него потолком.

И вдруг стало светло. Алёнка поморгала, села, спустив ноги на пол. Ледяное окно сверкало под уличным фонарем. Комната была пуста.

* * *

Телемастер Иван Иванович называл себя "последним телемастером уходящей эпохи". "Последним" — вовсе не потому, что мастер он был плохой, наоборот: в столетний ламповый "Рекорд" мог новую душу вложить. Чинил всё — и старое советское, и новое, антисоветское. Чинил на совесть. Мало того — к каждому телевизору имел собственный подход. И жалел иногда: сколько нестандартных решений принимал, выдумывал, изобретал, — и некому это, кроме него самого, оценить.

Ещё "последним" он называл себя потому, что в своё время один-единственный из своего пункта "Рембыттехники" не обзавёлся личным автомобилем. Можно сказать, безлошадным остался. То ли потому, что лишнего с клиентов не брал, то ли потому, что не умел деньги в руках держать: таяли, уходили невесть куда. Да и клиенты у него были, грех сказать: старики да старухи, ветераны-льготники. Такие если и заплатят сверху — самое большее засаленную "трёшку". Грех брать.

Иван Иванович и теперь, в эпоху частного предпринимательства, обходился без машины. Хотя именно теперь она бы ему ой как пригодилась. Надо откладывать деньги, копить. Надо с клиентов драть втридорога. Глядишь — уже летом какой-нибудь старенький "жигуль" появится. Тогда уже можно в газетных объявлениях о ремонте телевизоров смело приписывать, как другие телемастера: "Выезд за город, доставка техники бесплатно".

Но, однако, размечтался. Сегодня вряд ли появится возможность "сверху" взять: уж больно район неказистый, дурной славой пользующийся.

Иван Иваныч приехал на Черемошники на трамвае. Трамвай полз до конечной остановки целый час. Скрежетал по заледенелым рельсам. Окна замохнатились инеем, и куда едешь — чёрт его разберёт.

На конечной остановке Иван Иваныч сошёл, осмотрелся. В этих краях ему в последний раз довелось бывать лет этак… Короче, много.

Иван Иваныч и не стал вспоминать, сколько лет. Редкая цепочка людей, тоже сошедших на Конечной, уже исчезала в переплетении ветвей, там, куда не доставал свет фонарей. Иван Иваныч бросился следом. Ему по телефону так и объяснили: сойдёте с трамвая и идите туда, куда все: по тропинке, мимо товарной станции, мимо пакгаузов, через железнодорожные пути. А там — фонарь. И нужный переулок сразу.