Собачий лаз
Шрифт:
– Еремей!
Вскакиваю. Зубы стучат.
– Ужинать!
Бреду. Мать всматривается во тьму.
– Шляешься, шалыга... Обормот... Наказание... Ору, ору...
– И ори... сама...
– Ты с кем, - а?.. ты с кем?..
На пороге бабушка.
– Оставь его, - надо и погулять.
Сухая бабушкина рука опускается на мое плечо:
– Иди, каша стынет. Ох-хо-хо!
Сели за стол. Мать на кухне сердито гремит чугунами. Бабушка поглаживает меня по спине любовно.
– Где вымок-то?
От бабушкиной ласки, растопилось что-то в груди. Давлюсь кашей, - тихо шепчу:
– А что есть Он... Бог? Злой, небось?..
Захватывая лоб рукою, бабушка прижимает мою голову к боку и придвигает тарелку:
– Ну, с чего такое, с чего?.. Ох, хо-хо... Поешь, поешь... горькой мой...
VI.
Колька ходит колесом по ромашке, чему-то рад.
– Колька, Колька!
Хочу поднять с земли, а он ловит меня за ноги, стараясь свалить. И какие тут шутки? Должно быть, продал-таки "Спящую Красавицу" и купил пороху. Колька сел, растопырил ноги и важно сказал:
– Два дня сидел в чулане. Отчим все... драл... А я его...
– Письмо отдал?
– Вчера.
– А духи?
– Письмо взяла, а духи отдала.
– Во-о...
– Сегодня опять ткнул пузырек. Рассердилась, а потом засмеялась и потом сказала: - "спасибо, скажи ему"...
Колька подцепил кузнечика, оторвал ему по полноги.
– Смеялась и сказала потом... А, может, это как гости делают: подадут сладкий пирог, а они врут: "только дома поели"... Заладят: "спасибо, спасибо", а потом все с'едят и еще мало...
Смотрел на Кольку и захотелось ему сделать такое, чтобы знал, как сильно люблю его.
– Пойдем курить!
Колька швырнул кузнечика:
– Ну?
– Пойдем в городской сад!
– А табак?
Через штанину показал монету, что от расходов на подарок осталась.
У самой лавки Семикобылина столкнулись с Ванькой Бочаром. Людоед осмотрел нас, сразу догадался, и на всю улицу заорал:
– За табаком идете?
– Не ори, - идем...
Заткнуть ему глотку, а там вдвоем с Колькой можно показать Москву...
Еще рано, но уже вниз, под обрыв, доносятся голоса музыки - тонкие, визгливые и отрывистые, будто кто хрюкает. Ванька важно сворачивает толстую крученку:
– Пробуют голоса, а потом... как вдарят враз.
Когда наверху грянули марш, мы уже выкурили по три папиросы, и вся земля, как море, тронулась и поплыла, то поднимаясь, то опускаясь. Свернули по четвертой. Наверху музыка гремела во всю, и народ шаркал ногами по песку. Колька лежал опрокинувшись и думал вслух:
– Когда вырасту большой, плюну отчиму в глаза и пойду в музыканты. Буду наяривать на чем попало.
– А ты, Ванька?
Ванька сплюнул:
– Отец возьмет на промысел. В крючниках дюже хорошо! Три месяца работай на море, а потом - пьянствуй с девками!
Завидно было, что пойдет Ванька в крючники. Весело на море. Но мне нужно итти в доктора; без этого не жениться на ней. Буду доктором, все будут звать "доктор" или "господин доктор", Еремеем звать не посмеют, а мать возьму с завода, хоть и злая она ведьма. Ничего, подобреет.
От дыма всего скрутило, земля заклубилась кустами и травами, а большой барабан, что ухает наверху, будто стоит на моей голове. Чтобы выйти отсюда, надо подняться на обрыв, пройти глушняком к забору. Бредем еле-еле. Колька два раза бегал за куст и возвращался зеленый, как тина. Держусь, а ноги будто увязают в землю. Попасться бы на глаза учителю - и кончено. Ваньке-то ничего.
Бочар влезает на обрыв, осмотрелся и козырем с'езжает вниз с текучего песка:
– Никого. Псалом один сидит с бабкой.
"Вот так... Узнала бы..."
Взбираемся наверх. На скамейке, под толстым дубом, сидят Наташа и Конон. Рука Наташи в руке Конона. Псалом смотрит напористо, а она смеется.
Колька с Бочаром убежали, а я стоял как пень.
"Не упасть бы перед Кононом, или пройдешь, как пьяный".
Пошел быстро и неверно, и, поровнявшись, снял фуражку, не для рыжего снял.
– Ерема!
Псалом поманил пальцем.
Решил, что лучше подойти. Плавал в глазах туман и круги. Наташа почему-то дергала псалома за руку. Подошел. Конон молча крутил ус. Вижу вот прыснет со смеху. Хочу сказать умное и не знаю что, и во рту сухо. Конон выгнулся весь на скамейке:
– Вы прекрасны, точно роза...
Прыснул, запрокинув голову.
"Разве дать ему ногой в нос?.."
Так весело, что разинул рот с усами рыжими.
– Кэк это? А-га-га-га! А-га-га-га! "Роза вянет от мороза". А-га-га-га!..
Захватило дух. Надо уйти, что-нибудь сказать, а что сказать? И ноги не слушаются. С трудом выжал:
– Ка...ка...кие... вы!..
Наташа покраснела. Быстро пошел и слышал позади:
– "Ка...ка...ка..." Ваше личко никогда... А-га-га-га!..
Ненавидел я ее, а себя за углом бил по голове кулаком.
"Онуча... Господин доктор... Заводский... Еремка".
Еремку бил, обиду бил, глупость свою...
VII.
С этого пошло все хуже и хуже. Под вечер другого дня Колька, с притворным усилием, долго рылся в кармане, достал "Спящую Красавицу" и поставил на землю:
– Сказала... Не надо, сказала...
Белая головка снята с пузырька и духов не хватало до золотого ярлыка. Оба уперлись взглядом в землю возле пузырька. Хорошо бы избить сейчас Кольку. Поднял голову и посмотрел. У Кольки дрожали углы губ. Стало жаль. Перевел взгляд на "Спящую Красавицу". Каблуком бы ее. И еще захотелось остаться одному.
– Колька!
Колька посмотрел, часто моргая.
– Продам духи и тогда купим пороху. Приходи, Колька, завтра.
– Пойдем сичас!