Чтение онлайн

Ж а н д а р м. Недурно придумано!

Л е н и н. Да как вы смеете! (Крупской.) Умерла Ольга Васильевна, и я ничего не знаю?

К р у п с к а я. Почтарь был совсем недавно, Володя.

Л е н и н. Елизавета Васильевна уже знает?

К р у п с к а я. Да. Не может прийти в себя.

Л е н и н. Почему же мы оставили ее одну? (Делает движение в сторону дома.)

Ж а н д а р м. Господин Ульянов, я еще не закончил. Подпишите протокол. Завтра в шесть утра отходит поезд в Новый Тарг. Я буду ждать вас на станции. Мне приказано доставить вас к окружному начальнику. Там решат, что с вами делать дальше.

Ленин молча расписывается, идет в дом. За ним — Крупская.

Л е н и н. Об обыске Елизавете Васильевне — ни слова.

К р у п с к а я. Да-да, понимаю, Володя.

Уходят в дом. Жандарм уходит.

К о ж у х о в. Дело принимает серьезный оборот.

В и к т о р и я. Какой ужас! Тупица жандарм… Донос Марии… Обыск… Неужели Владимиру Ильичу грозит арест?

К о ж у х о в. После того как и Австро-Венгрия объявила войну России, от местных властей можно ожидать чего угодно. Я сейчас же позвоню в Краков и подключу закопанских товарищей. Нельзя медлить ни одной минуты. В крайнем случае телеграфирую в Вену.

В и к т о р и я. Ты думаешь…

К о ж у х о в. Знаю одно: Владимиру Ильичу здесь дальше оставаться нельзя. Когда ты выезжаешь?

В и к т о р и я. Завтра утром. Я буду писать… буду ждать…. Буду любить… Оттуда, из далекого далека.

К о ж у х о в. Смотрю и не верю — ты уезжаешь. Завтра тебя не будет, не будет… Смогу ли я когда-нибудь насмотреться на тебя, наговориться с тобой?

В и к т о р и я. Мы все наверстаем, милый.

К о ж у х о в. Остается верить.

В и к т о р и я. И — ждать.

К о ж у х о в. Значит, снова начинаются для меня бессонные ночи и тревожные дни. Сколько их будет, таких дней и ночей?

В и к т о р и я. Я постараюсь быть осторожной. Мои дни тоже будут тревожные, а ночи — бессонные…

К о ж у х о в. Знаю, родная моя…

Обнялись, поцелуй.

З а т е м н е н и е

Тюремная камера. Она не закрывает панорамы заснеженных гор, сверкающих еще сильнее оттого, что в камере — полумрак. Две койки. На одной спит П а в е л. Л е н и н ходит по камере.

Л е н и н. Обвинить меня в шпионаже в пользу русского царя! Запретить переписку, лишить свиданий! Чудовищно! (Останавливается.) Изводят бесконечными допросами, требуют подписывать протоколы с признанием вины и в то же время не предъявляют ни одного сколько-нибудь серьезного доказательства в пользу своей провокационной версии. (Короткая пауза. Прошелся.) Они не посмеют!..

Павел приподнимается на локте, смотрит на Ленина.

Я вас разбудил! Какая досада… Извините меня, ради бога.

П а в е л. Что вы, да я и не спал.

Л е н и н. Как — не спали? А глаза у вас были закрыты.

П а в е л. Нарочно закрыл. Не хотел вам мешать.

Л е н и н. Выходит, вы меня надули?

П а в е л. Что вы!

Л е н и н (присаживается на койку Павла). Как вы думаете, товарищ Павел, скоро мы с вами отсюда выберемся?

П а в е л. Должно, вроде бы… скоро.

Л е н и н. Очень хорошо, что вы не падаете духом.

П а в е л. Как же можно… Меня там дома, в России, невеста ждет. В а с и л и н а.

Л е н и н. Красивое имя.

П а в е л. Да она и сама… (Замолчал.)

Л е н и н (внимательно смотрит на Павла). А не боитесь вы, товарищ Павел, вернувшись в Россию, в солдаты попасть?

П а в е л (чешет затылок). Скажу по совести — не хотелось бы. А только чего же тут бояться? Не я один.

Л е н и н. И пошлют вас воевать, скажем, сюда, в Галицию.

П а в е л. Какое дело! И здесь дадим австриякам перцу. Пусть знают наших.

Л е н и н. А чего вы тут, в Галиции, потеряли?

П а в е л. Как это — чего? Ничего не потерял. (Вспомнил.) А, вы, верно, про ту проволоку. Теперь не до нее, война ведь.

Л е н и н. Не о том речь, хотя мы и к проволоке вашей еще вернемся. Вы, конечно, видели, как живут здешние крестьяне?

П а в е л. Видал. Плохо живут.

Л е н и н. Согласен — плохо. Даже больше того — хуже некуда, вот как живут. И вы думаете, что им станет лучше, если, скажем, придут сюда русские солдаты?

П а в е л. Кто их знает… Да и чего это я о них буду думать?

Л е н и н. А все же?

П а в е л. Лучше не будет, факт.

Л е н и н. Вот-вот! Сейчас польских крестьян австрийцы обдирают как липок, а пошлет сюда русский царь свои войска — кого заставят их содержать? Тех же польских крестьян. Разве это справедливо?

П а в е л. Тут дело такое… Я, конечно, не знаю, кто их тут обдирает. Только и мы в России впроголодь живем, факт. Разве пошел бы я за тридевять земель в Польшу или в эту самую Силезию чертову, если б дома не было нужды?

Л е н и н. Что и говорить — со Смоленщины в Силезию далековато идти. У вас что — надел маловат или кулаков нет в деревне, к кому бы можно было наняться?

П а в е л. Надел мал, что верно, то верно. Да и землица у нас тощая — скупо родит. Кулаки же… Есть у нас в селе богатый мужик Палишин. Только вот в чем закрутка: Василина-то — дочка его. Хоть и клялась-божилась, что за мной на край света пойдет, а родительское слово преступить не смогла. Мне Палишин прямо вот так, в упор глядючи, сказал: на приданое не надейся. Никогда, мол, на ветер денег не бросал и не буду. Кто ты, говорит, Пашка Жихарев, такой-сякой? Оборванец, голытьба бесхозяйственная. Ты докажи, что в тебе смысл есть. Станешь на ноги, в почтенье ко мне войдешь, — отдам Василину. Вот и подался я в эту Германию за длинным рублем… А оно вон каким калачом обернулось. В общем, фунт с изюмом; считайте, Владимир Ильич, два года — козе под хвост.