Чтение онлайн

Через шестнадцать минут Ка вошел в комнату отеля номер 217, он боялся, что кто-нибудь его увидит, и, чтобы начать веселый и непринужденный разговор, рассказал Кадифе о шербете, слегка терпкий привкус которого еще чувствовал во рту.

— Одно время говорили, что в этот шербет разгневанные курды бросали яд, чтобы отравить личный состав армии, — сказала Кадифе. — А чтобы расследовать это дело, государство прислало секретных инспекторов.

— Вы верите в эти рассказы? — спросил Ка.

— Все образованные и европеизированные приезжие люди, попавшие в Карс, — проговорила Кадифе, — как только слышат эти рассказы, желая доказать, что они не верят в эти сплетни, идут в буфет и пьют немного шербета — и травятся самым глупым образом. Потому что то, что говорят, — это правда. Некоторые курды настолько страдают, что даже забыли Аллаха.

— Как же власть позволяет подобное?

— Как и все европеизированные интеллигенты, вы, сами того не замечая, больше всего полагаетесь на наше государство. НРУ знает и об этом деле, так же как оно знает обо всем, но не вмешивается.

— Хорошо, а они знают, что мы находимся здесь?

— Не бойтесь, сейчас совершенно точно не знают, — улыбнувшись, сказала Кадифе. — Но однажды непременно узнают, а до этого времени мы здесь свободны в своих действиях. Единственное время свободы в Карсе — это время, которое длится недолго. Цените его, пожалуйста, снимите ваше пальто.

— Это пальто спасает меня от неприятностей, — сказал Ка. Он увидел выражение страха на лице Кадифе. — К тому же здесь холодно, — добавил он. Это была половина маленькой комнаты, которая когда-то использовалась как кладовая, с узким окошком, выходившим во внутренний двор, в комнате была маленькая постель, на которую они сели, стесняясь, и стоял душный запах влажной пыли, свойственный плохо проветриваемым гостиничным номерам. Кадифе потянулась и попыталась повернуть кран батареи, но он был сильно закручен, и она бросила это занятие. Увидев, что Ка нервно встал на ноги, она попыталась улыбнуться.

Внезапно он понял, что Кадифе получает удовольствие от того, что находится здесь вместе с ним. Ему и самому было приятно после долгих лет одиночества находиться в одной комнате с красивой девушкой, но для Кадифе эта встреча не была "легким." развлечением, а чем-то более глубоким и разрушительным, он видел это по ее лицу.

— Не бойтесь, потому что за вами не было другого полицейского, кроме того бедолаги с сумкой апельсинов. А это говорит о том, что власти вас не боятся, а хотят только немного попугать. А кто был у меня за спиной?

— Я забыл посмотреть вам вслед, — сказал Ка стыдливо.

— Как это? — Кадифе внезапно с иронией посмотрела на него. — Вы влюблены, ужасно влюблены! — сказала она. И сразу же взяла себя в руки. — Извините, мы все очень боимся, — проговорила она, и лицо ее опять приняло совершенно другое выражение. — Сделайте счастливой мою сестру, она очень хороший человек.

— По-вашему, она меня любит? — спросил Ка почти шепотом.

— Любит, должна любить; вы очень приятный человек, — сказала Кадифе.

Увидев, что Ка вздрогнул от этих слов, он сказала:

— Потому что вы по гороскопу Близнецы. — Она стала вслух рассуждать о том, почему мужчина-Близнецы и женщина-Дева должны подходить друг другу. У Близнецов, наряду с двойственностью личности, есть своеобразная легкость и поверхностность, а женщина-Дева, которая все воспринимает всерьез, может быть и счастлива с таким мужчиной, и питать к нему отвращение. Вы оба заслуживаете счастливой любви, — добавила она утешительным тоном.

— Сложилось у вас впечатление из разговоров с вашей сестрой, что она сможет поехать со мной в Германию?

— Она считает вас очень симпатичным, — сказала Кадифе. — Но она не может вам полностью доверять. Для этого нужно время. Потому что такие нетерпеливые, как вы, думают не о том, чтобы полюбить женщину, а о том, чтобы заполучить ее.

— Она так вам сказала? — спросил Ка и удивленно поднял брови. — В этом городе у нас нет времени.

Кадифе бросила взгляд на часы.

— Прежде я хочу поблагодарить вас за то, что вы пришли сюда. Л позвала вас из-за очень важного дела. Есть обращение, которое Ладживерт отдаст вам.

— На этот раз они сразу найдут его, проследив за мной, — сказал Ка. — И всех нас будут пытать. Тот дом, где мы были, захватили. Полиция все прослушала.

— Ладживерт знал, что его прослушивают, — сказала Кадифе. — До этого переворота это было философское послание, предназначенное вам и через вас — Западу. Оно предупреждало: не суйте нос в наши самоубийства. А сейчас все изменилось. Поэтому он хочет отменить прежнее заявление. Но еще важнее вот что: есть совершенно новое обращение.

Кадифе настаивала, Ка сомневался.

— В этом городе невозможно пройти незамеченным из одного места в другое, — сказал он позже.

— Есть лошадиная повозка. Каждый день она подъезжает к кухонной двери во дворе, чтобы оставить воду в бутылках, уголь, баллоны «Айгаз». В ней развозят все это и по другим местам и, чтобы спрятать все, что в повозке, от снега, сверху набрасывают брезент. Возничему можно доверять.

— И я, как вор, должен спрятаться под брезентом?

— Я много раз пряталась, — сказала Кадифе. — Очень приятно проехать по городу, никем не замеченной. Если вы пойдете на эту встречу, я искренне помогу вам с Ипек. Потому что я хочу, чтобы она вышла за вас замуж.

— Почему?

— Каждая сестра хочет, чтобы ее сестра была счастлива.

Но Ка совершенно не поверил этим словам не только потому, что всю жизнь видел между турецкими братьями и сестрами искреннюю ненависть и помощь, которую оказывали через силу, а потому, что в каждом движении Кадифе он видел неискренность (ее левая бровь незаметно для нее поднялась, приоткрылся рот, как у невинного ребенка, который сейчас расплачется, — это она переняла из плохих турецких фильмов, и она нагнулась вперед). Но когда Кадифе, взглянув на часы, сказала, что через семнадцать минут приедет повозка с лошадью, и, если он сейчас даст слово поехать вместе с ней к Ладживерту, поклялась все рассказать Ипек, Ка тут же ответил: