Смена
Шрифт:
– Не знаю, если что, напишу тебе. Но звучит интересно, не спорю…
Только сейчас Андрей с облегчением понял, что они уже миновали большую часть дороги, дойдя до двора его попутчика, благо тот жил ближе.
– Тогда договорились! Тридцать первого ко мне. Скинемся, вискаря возьмем с колой. Водочки там… Значит, с наступающим, Андрюха! Не прощаюсь! – кричал ему на прощание Леня, прикладывая ключи к домофону.
– Да. И тебе не хворать.
Ни на какие квартирники Андрей все равно точно не пойдет, что бы кто ни говорил.
Наконец их дороги разошлись. До Нового года осталось совсем ничего – неделя. А там и новогодний стол с одними и теми же салатами и блюдами, повторяющимися из года в год. Тазик оливье – король новогодних праздников, и тем более наутро, успев как следует настояться в холодильнике за ночь; толстый слой красной икры на черном хлебе с маслом; тарелки с нарезкой колбас и разных сыров; соленые оливки и многое другое. Куча подарков, и, конечно же, поздравление президента, которое из раза в раз остается неизменным, неся один и тот же смыл: «Этот год был тяжелым, но вы держитесь. Следующий будет лучше…» – и так по кругу.
«Интересно, нам специально выбрали даты выезда классом прям перед Новым годом? Так мы вернемся только тридцатого, пока отойдем, пока вещи разберем, пока постираем все, там уже и первое января тут как тут».
Обычно Андрей шел домой через дворы, маленькие ларьки, детские сады. И вечно загадывал, мол, кого из знакомых, живущих во всех этих кирпичных двадцатиэтажках, он встретит на этот раз.
Вычищенный еще с раннего утра от снега тротуар пролегал через все дворы, подобно паутине, связывающей все дома и площадки вместе. Где-то вдалеке слышались отдаленные удары лопатами по подмерзшему снегу на дорогах. Маленькие дети резвились на горках, играли в снежки, лепили снеговиков, пока их мамы так увлеченно лайкали посты своих подруг на скамейках.
– Молодой человек, стой, подожди! – внезапно послышался тихий голос, будто прям в ухо прошептали сбоку.
До подъезда Андрея оставалась пара десятков метров. Но прежде чем он успел до конца перейти дорогу, разделяющую детскую площадку и его дом, он обернулся в сторону, откуда его звали.
Уже седая, лет семидесяти, старушка, сидела на скамейке в ожидании того, как Андрей удосужится к ней подойти.
«Чего ж она сразу мне не сказала, чего она там хотела? Куда я ключи мои утром кинул?»
Но в итоге послушно подошел к той самой бабуле.
Видит он ее впервые и раньше не встречал. К его удивлению, она отлично выглядела для своих лет. Старушка сидела прямо, не горбясь, с достоинством, на уже не первый раз перекрашенной, но так и не определившейся, какой цвет краски ей подходит больше, скамейке. Андрей сразу же обратил внимание на ее руки, они не дрожали, а наоборот, были намного живее рук большинства его знакомых, так любивших курить всякую дрянь в школьных туалетах. Бабушка была в пальто нежно-бежевого цвета. На груди ее висела солидная брошь с цветком лаванды, на пальце – серебряное кольцо со звездой.
– Рада тебя видеть, родной мой. Спасибо тебе за все… – В ее глазах Андрей смог разглядеть наворачивающиеся слезы, постепенно превращающиеся в сосульки, но не от сожаления или какой-то утраты, а от искренней радости. Наконец, отведя взгляд куда-то в небо, старушка до жути знакомым голосом прошептала, как будто себе в душу: – За все спасибо…
Андрей ничего не ответил.
«За что спасибо-то? С возрастом же многое бывает, может маразм какой-нибудь или слабоумие у нее, вот и перепутала меня с кем-то из своих внуков».
Неясно откуда взявшееся осуждение к этой странной бабуле сменилось жалостью и пониманием, что не все могут сохранить здравый смысл в старческие годы.
«Может, она хозяйка того кота? Тогда что она тут делает и как она про меня узнала? Подглядывала? А может, шизанутая просто…»
– Андрюша, любовь моя, тебе нельзя туда. Посмотри, посмотри! Что ты и они с нами сделали. Я осталась здесь, я…я… я не смогла справиться, не смогла переехать в столицу, осталась здесь, в нашем чертовом городе, – старуха, вцепившись ему в руку, встала на колени, начав шептать, словно одержимая. Глаза ее были стеклянные, а радужка глаза стала бесцветной, белой, мертвой. – Я не смогла. Я не смогла, не смогла справиться… Сошла с ума, с ума сошла! И все ты! Ты-ы-ы-ы! Ты был мне другом, моим женихом, Андрей, помнишь?!
Незнакомка, теперь все сильнее походившая больше на говорящий труп, нежели на милую старушку, завопила, сжав руку Андрея так, что костяшки его побелели, а вены начали пульсировать. Багровые слюни вылетали клочьями из ее рта. Андрей намеревался вскочить, броситься прочь, но тело не повиновалось, руки ослушалась его и словно плети повисли вдоль тела мертвым грузом. Он просто смотрел.
– Семья не узнала меня, посчитали сумасшедшей. Но я не психичка! Я все еще помню лагерь, помню всех, помню казнь и костры, темный лес, заброшенную школу, кресты, реку, много снега, стрельбу!
Старуха начала истерически трястись, колотить руками все вокруг, сдирая с себя прядями гнилые волосы. Лицо сводилось судорогами и в конце концов застыло посмертной маской.
– Не пущу тебя, не отдам никому. Никогда. Я всегда тебя любила, ты мой!
Язык Андрея отказывался реагировать на приказы мозга. И только зрачки перемещались по неестественным изгибам ее морщин.
Хватка ведьмы на миг ослабла, и Андрей только подумал рвануть прочь, как, собрав свою многолетнюю боль и страдания, старуха вцепилась ему когтями в ноги, разрезая ногтями брюки и разрывая кожу в мясо. Андрей хотел тут же завопить, заорать от неистовой боли, но что-то заткнуло его. Будто губы его были залиты клеем, прибиты скобами степлера. Обжигающая слеза тяжелой каплей скатилась по холодной щеке.
– Глушилки! Школа – это засада, не беги туда, когда Он придет за вами с леса! Данил Сергеевич говорил правду! Ему пришлось, не допусти того, чтобы он умер из-за вас! Он ключ к разгадке!
Она заревела. Вынула руки, вырывая ногти из плоти. Образовавшиеся раны начали кровоточить, брюки намокли красным, постепенно замерзая на морозе. Тут же хлынуло пламя, ее кожа обуглилась. Стала гнить, течь, рваться.
– Сука, отошла от меня! Иди на хрен, тварь! Не трожь меня, сука! – Наконец, рот разомкнулся. Клубы пара обволакивали сгоревшую мумию. – Прочь, прочь! Не трожь меня! – Он зажмурил глаза.