Чтение онлайн

— Ты пришёл отвратить меня от греха? — спрашивает человек.

МОЛЧАНИЕ

ТИШИНА

БЕЗМОЛВИЕ

— НЕТ.

И неизвестно, на какой из заданных вопросов этот ответ.

На первый?

На второй?

Или на оба?

ТИШИНА

БЕЗМОЛВИЕ

МОЛЧАНИЕ

Дождь ждёт, когда ему разрешат идти дальше.

Я пытаюсь коснуться своего плеча щекой, чтобы рассмотреть происходящее. С третьей попытки это получается.

Почему я до сих пор в сознании?

Почему я до сих пор в полуобморочном, разрывающемся от боли, но сознании?

Я вижу Семёна, стоящего на коленях в полуметре от меня. Я вижу три чётких фигуры в отдалении.

Тот, кого я называл Николя.

Сейчас своёй зашкалившей за все мыслимые отметки чуйкой, в которую превратилось всё моё тело, я знаю:

Его зовут Смех.

За левым плечом Смеха его нереально похудевшая спутница.

Её зовут New Ra.

За правым плечом Смеха — Некто в чёрном.

Его зовут Некто.

— Нет, — повторяет Смех, не двигаясь с места.

И Семён перестаёт рыдать. Втягивая сопли и вздрагивая плечами, он успокаивается. Он поднимает глаза и молча смотрит в небо.

А когда опускает взгляд, открывает рот.

— Я знаю, кто ты, — говорит он, давясь словами так, будто каждая буква — моток ржавой проволоки.

— Твоё имя Легион, — говорит он, скрипя зубами так, словно пытаясь перекусить ржавчину слов, — и ты не собьёшь меня с толку своими чудесами.

— Кто-нибудь, заткните этого болвана! — хочу сказать я. — Снимите меня с этого креста. Дайте мне обезболивающее. Дайте мне морфина. Вкатите мне СТО КУБОВ ГРЁБАНОГО МОРФИЯ!!!

Но единственное, что получается выдать в эфир непослушным языком, — невнятное шипение с размазанными гласными.

Семён, всё ещё стоя на коленях, оборачивается через плечо и смотрит на меня.

— Что? — говорит он спокойно. И его спокойствие мне не нравится.

— Что? Радуешься? — он отворачивается к трём фигурам и не спеша подбирает нож, лежащий рядом с ним. Он сжимает рукоять и показывает тем троим, не сдвинувшимся за всё это время и на миллиметр.

— Попробуй остановить меня! — вдруг орёт он. — Попробуй, сволочь!

Семён пытается подняться с колен, потрясая грязным ножом в застывшем пространстве.

Он пытается подняться.

Пытается.

Но так и не поднимается.

Лезвие штыковой лопаты, на которой ещё остаются частицы свиного дерьма, той самой лопаты, которой он плашмя бил меня по затылку, когда мой член ещё находился в его жене, это лезвие сначала отсекает ему кисть, в которой зажат нож.

И он секунду смотрит на обрубок, прежде чем начинает кричать. И даже мне, которому сейчас только и дело, что до себя, понятно, как ему больно. Он орёт и пытается обернуться.

Пытается.

Но так и не поворачивается.

Потому что лопата раскраивает его череп надвое. И крик прерывается.

И рождается другой крик. Крик голой, перемазанной в грязи Ольги. Которая визжит так, словно опять кончает под блеск молний. Визжит, и лопата в её руках сама словно молния.

Она визжит и бьёт своего мужа по голове, снова и снова.

Пока его мозги, разрубленные на мелкие части уши, нос и куски раскрошенного черепа не превращаются в бурую кашу, смешанную с землёй. И её грудь вздрагивает после каждого удара.

А потом она садится на землю и закрывает лицо руками.

Три тёмные фигуры приближаются и становятся рядом.

— Плохо, — говорит Некто, глядя на замершую Ольгу и пряча в карман маленький, смутно знакомый предмет.

— Плохо, — повторяет он, поднимая лопату.

— Плохо, — говорит он и втыкает лопату в землю. Он копает яму. Могилу Семёну.

Могилу под уже готовым распятием.

— Снимите же меня, наконец! — хочу сказать я. Но выдаю в эфир только шипение пустой волны.

И меня наконец снимают.

Смех и New Ra вытаскивают громадные гвозди из моих ладоней, и я комком грязного белья валюсь на землю. В грязь. В свою, Ольгину и Семёнову кровь.

Вот Оно, Кровосмешение.

Меня осторожно несут на руках и кладут на чью-то расстеленную куртку. Мои раны осторожно рассматривают, прикасаясь кончиками пальцев.

Я вижу Смеха, возвышающегося у меня в ногах и смотрящего в замершее небо.

— Плохо, — говорит он, опустив глаза на меня, — нельзя было этого делать.

— Опасно останавливать дождь после долгой засухи, — говорит он, — теперь всё может пойти не так. А может, и нет…

Смех подходит ко мне, расстёгивая ширинку.

— Извини. Твои раны нужно обработать. Аптечки нет, — говорит он.

И тёплая струя мочи льётся на мои онемевшие, израненные руки.

Меня убаюкивает ритмичный шум.

Меня будит ритмичный шум.

Мой мир покачивается, словно колыбель, и я вижу обрывки снов. Своих снов. Чужих снов.

Я, словно паук, пытаюсь сплести из них паутину и удержаться в центре своей колыбели. Досмотреть хоть одно сновидение до финальных титров.

Но Мой Мир вибрирует и рвёт мою жалкую паутинку. Стряхивает маленького паучка на самое дно.

Вибрирующее дно колыбели. Двигающейся с бешеной скоростью и замедляющей ход.

И снова я карабкаюсь по осколкам своих и чужих снов наверх.

Я вижу бескрайнее поле. Я вижу Кукурузник, который своими зелёными широкими крыльями с красными звёздами обнимает за плечи моего брата Диму и его жену Марину. В их руках маленькие жёлтые початки. И я знаю, что это их дети. Мои племянники. И Кукурузник, стоящий на хвосте, похож на огромный крест. А кровавые звёзды на его крыльях, словно (…).