Чтение онлайн

Итак, я стоял в раздумьях, с бумажкой в руке, на которой написано: «дарагая памой». На мне был безукоризненный смокинг. Манки появилась из ванной в платье, специально приобретенном для сегодняшнего вечера. «Интересно, где она собирается его провести? — подумал я. — Может быть, она забыла, куда мы идем? — Доктор, клянусь, это платье едва прикрывало ей задницу! Оно было из золотых ниточек, под которыми покачивалась прозрачная комбинашка. В довершение к этому она натянула парик на манер маленькой сиротки Анни — такая куча черных кучеряшек, откуда выглядывала глупая накрашенная моська. — Ну и ротик! Она действительно из Западной Виргинии! Дочь шахтера в городе неоновых огней! И в таком виде она собирается к мэру? Со мной? Одетая, как стрип-тизерка? Она пишет „дорогая“ через три „а“. За всю неделю она не прочитала и двух страниц из Эджи! Может, она хоть картинки посмотрела? Ох, вряд ли! Какая ошибка, — думаю я, пряча записку в карман, потому что завтра я ее ламинирую и буду хранить вечно, — какая ошибка! Ведь это девка, которую я снял на улице! Она отсосала у меня, даже не зная, как меня зовут! Она трахалась за бабки в Лас-Вегасе, а может, и не только там! Ты только посмотри на нее — она же настоящая шлюха! Шлюха заместителя председателя Комиссии по правам человека! На что я надеялся? Прийти с такой женщиной для меня — самоубийство! Это аб-сурд-но! Сколько энергии, нервов и времени потрачено впустую!

— Хорошо, — говорит Манки в такси, — что тебя беспокоит, Макс?

— Ничего.

— Тебе не нравится, как я выгляжу?

— Ты выглядишь нелепо.

— Эй, приятель, останови, я выйду!

— Заткнись! Водитель, Грэйси Мэншн! [36]

— Не смотри на меня так, а то я заболею лучевой болезнью!

— Я не смотрю на тебя. Я вообще тебе не сказал ни слова.

— Нет, ты уставился на меня своими черными еврейскими глазами!

— Расслабься, Манки.

— Это ты расслабься.

— Со мной все в порядке, — спешу я заверить ее, но тут же срываюсь:- Только ради бога, не говори о пизде с Мэри Линдси!

— Что?

— То, что ты слышишь. Когда мы придем, пожалуйста, не рассказывай о своей влажной мох-натке тому, кто откроет тебе дверь! И не хватай Большого Джона за шланг — по крайней мере, в первые полчаса, о кэй?

В этот момент из водителя с шипением вырвался вздох изумления, а Манки в ярости стала дергать за ручку дверцу.

— Я буду говорить, делать и носить то, что я хочу! — кричала она. — У нас свободная страна, понял, грязный еврейский хуй?

Видели бы вы, как на нас посмотрел мистер Мэнни Шапиро, когда мы вышли из его такси.

— Сволочи богатые, — крикнул он. — Фашистка! — и рванул с места так, что задымилась резина.

Со скамейки, на которой мы сидели, хорошо были видны огни в Грэйси Мэншн; я смотрел через парк, как члены новой администрации съезжаются на прием. Я гладил ручки, целовал лобик, уговаривал Манки не плакать, говорил, что сам во всем виноват:

— Да, это виноват я — грязный еврейский ублюдок! Прости меня, прости, прости!

— Ты все время ко мне придираешься — молча посмотришь, а уже придираешься, Алекс! Я открываю тебе вечером дверь, умирая от желания видеть тебя, я весь день думала только о тебе, а твои чертовы глаза уже придираются. Я и так совершенно не уверена в себе, а тут еще каждый раз, когда я хочу что-то сказать, у тебя на лице появляется это жуткое выражение. За весь день я ни разу ничего не могу сказать, чтобы не прочитать у тебя в глазах: „Сейчас эта безмозглая пизда что-нибудь сморозит“. Если я говорю: „Сейчас без пяти семь“, то ты думаешь: „Это же надо быть такой дурой!“ Я это вижу! Да, я не училась в этом сраном Гарварде, но я не безмозглая и не пизда. И не учи, как я должна вести себя перед этими Линдси, без тебя знаю. Да кто такие эти Линдси? Какой-то дол-баный мэр и его жена! Подумаешь, мэр! Ты, наверное, забыл, что я была замужем за одним из богатейших людей Франции, когда мне едва было восемнадцать лет, я обедала с самим Али Ханом, а ты тогда был еще в Ньюарке, штат Нью-Джерси, и щупал там всяких евреек. Ну, какая же это любовь? — сказала она, жалобно всхлипывая. — Ты относишься ко мне, как к прокаженной!

Я хотел сказать в ответ, что, может быть, это не любовь. Может, это ошибка. Может быть, нам стоит расстаться и не мучить друг друга. Но помалкиваю! Потому что я боюсь, что она может покончить с собой! Разве пять минут назад она не пыталась выскочить на ходу из машины? Предположим, я сказал бы ей: „Послушай, Манки, вот как обстоят дела“, что помешало бы ей тогда пробежать через парк и немедленно утопиться в Ист-Ривер? Поверьте мне, доктор, она бы так и сделала — поэтому я ничего ей не сказал, а она обняла меня за шею и зашептала:

— Я люблю тебя, Алекс! Я тебя боготворю! Я тебя обожаю! Ну, пожалуйста, не будь со мной так груб! Я не вынесу этого! Ты самый лучший из всех мужчин, женщин и детей, каких я знаю! Ты самый лучший на свете! У тебя все большое — и ум, и хуй! О, Прогрессик, я люблю тебя!

От нас до особняка Линдси было не более двухсот шагов, а она вдруг уткнулась в мой пах и давай сосать член.

— Опомнись, Манки, — умолял я, пока она решительно дергала молнию на моих черных брюках. — Ради бога, не надо! Здесь повсюду переодетые полицейские. Нас арестуют!

Оторвавшись на миг от расстегнутой ширинки, она прошептала:

— Не отвлекайся, — и снова юркнула губками в ширинку, как маленький зверь в погоню за мышкой, и умело добилась оргазма.

Во время ужина я прислушивался к ее разговору с мэром, она рассказывала, что днем работает моделью, а по вечерам ходит на курсы Хантера. И больше ни о чем, как я и просил. На следующий день она, к моему удивлению, действительно отправилась к Хантеру и в тот же вечер показывала мне анкету, выданную ей в приемной комиссии. Однако, как я ни настаивал отнестись к этому серьезно, она заполнила в ней только графу возраста: двадцать девять.

Кстати, вы знаете, о чем она грезила на уроках во времена своей школьной юности в Ма-ундсвилле, вместо того чтобы учиться читать и писать? Так вот, всех мальчиков Западной Виргинии, мечтающих поступить в Уэст-Пойнт [37] , сажают за большой круглый стол, под которым совершенно голенькой ползает на четвереньках наша нерадивая ученица Мэри-Джейн Рид и сосет у всех по очереди. Вокруг стола, самодовольно постукивая тросточкой, ходит полковник академии и пристально всматривается в лица абитуриентов — примут только того, кто не дрогнет перед ненасытным ротиком Мэри-Джейн.

Десять месяцев, просто не верится! За это время не было ни дня, ни часа, когда бы я не спрашивал себя: „Почему я продолжаю отношения с этой женщиной?“ С этой первобытной женщиной! С этой вульгарной, невыносимой, отвратительной, запутавшейся, лишенной внутреннего ядра, падшей, погибшей и так далее, и тому подобное особой. Список качеств ее был бесконечен и бесконечно дополнялся. Вспоминая легкость, с какой я снял ее на улице (настоящий сексуальный триумф моей жизни), я содрогаюсь от омерзения. Как я могу продолжать отношения с человеком, чьи жизненные принципы и поведение не уважаю? Я каждый день взрываюсь негодованием и гневными проповедями! Я уже становлюсь народной учительницей. Вот, например, когда она подарила мне на день рождения итальянские мокасины — какую лекцию я прочитал ей в ответ!