Слёзы Рублёвки
Шрифт:
И неумолимо надвигался час, когда надо спешить на важнейшие переговоры. И тоже не отменишь — в деле были люди со Старой площади. А для этого надо успеть метнуться в офис, взять необходимые бумаги — а слетай-ка быстро до 'Авиамоторной' по этому проклятому Шоссе Энтузиастов!
А там Юлька: 'Ой, Виктор Николаевич, не убегайте секундочку! Тут вот немцам ответить надо, Халеру, он буквально мне весь провод оборвал, когда, говорит, будет ответ на его письмо!'
И по пути ещё надо подхватить Вику. Которая нужна на переговорах не только в качестве маркетолога, но прежде всего — длинноногой блондинки, умеющей улыбаться так, что партнёры торопятся снять с себя последнюю рубашку.
Точнее, цинично определила свои качества однажды сама Вика, они торопятся рубашку снять с неё. А с себя — штаны. Но почему бы и не подать надежду, если это необходимо для дела…
* * *
Основания для гордости у Вики были. Тело её было роскошным, и любить она умела. Виктор это знал — ещё с тех пор, когда, чуть подвыпив на их корпоративной встрече Нового года, она увела его в свой кабинет и там, плача, горячечно шептала: 'Я люблю вас, Виктор Николаевич! Я люблю вас!' И раздевалась, и раздевала его, почему-то его же и утешая: 'Это ничего, Виктор Николаевич, это ничего, я завтра уволюсь, это ничего…'
И он гладил её, и утешал сам, и целовал в мокрые глаза, и исполнен был какой-то ослепляющей благодарности, и не мог, и не хотел ничего прерывать, не хотел до смерти оскорблять эту девочку, хотя дома была Настя, и он любил её…
Конечно, не дал он Вике никуда уволиться. Знал, знал, разумеется, что для деловых отношений это будет серьёзным ударом. Он, кстати, поэтому никогда не заводил иных, кроме служебных, отношений на рабочем месте. Даже когда не было Анастасии, и он, в общем, монашеских обетов не придерживался. Но если хочешь на работе иметь работу — не имей никого, кроме работы. Это было железное правило.
Ну, почти железное. Если не считать Вики.
Но и та со своей стороны больше ничем его не нарушила. Хотя не знала про его правило. И уж Серебряков, разумеется, никоим образом не стремился о нём рассказать тогда, когда они судорожно-счастливо любили друг друга на кожаном диванчике. И утешали, и прощали, и оправдывали друг друга…
Когда на следующий день, в последний рабочий день года она, сухая и затянутая, положила перед ним заявление об увольнении, он просто встал из-за стола, подошёл к ней и крепко прижал к себе.
И сказал:
'Викулька, этим ты всё равно не сделаешь случившееся небывшим. И я не хочу его таким делать. И не хочу тебя никуда отпускать, хочу, чтобы ты, как очень близкий друг, всегда была рядом. Если это не будет тебе самой неприятно…'
'Друг…' — прошептала она.
'Да. Друг. Но близкий, — потёрся Виктор носом о её щёку. — И в моём сердце очень много места для тебя. И раньше так было, поверь, — он поцеловал её. — Ты вон какая красивая, и уж поверь мне, развратному негодяю, я с самого начала сам хотел затащить тебя в постель…'
Это было действительно так. Как верно было и то, что Серебряков вполне эффективно выкидывал это желание из головы. Но он хотел ещё и избавить девочку от чувства вины — ведь после этих его слов она превращалась в женщину, которая просто однажды уступила. Так ей будет легче.
'Но у меня есть и другая любовь, ты знаешь, — продолжил он. — И вот обстоятельства, они… гораздо более узки, чем сердце. Мы не можем их изменить. Но мы можем оставаться рядом. Если ты не против. И я прошу тебя остаться…'
Чёрт его знает, прав он был так или нет… Близости с Викой у них больше не было. Отношения оставались дружески-служебными. Но он знал, что на неё всегда может положиться. А что творилось у неё в голове и сердце, не было ли ей мучительно общаться с ним лишь по служебной линии, — этого узнать было нельзя. Вика неслужебного интереса к шефу больше не показывала, душу не раскрывала, попыток выйти за рамки принятых отныне отношений не делала.
Работала хорошо. Правда, и подниматься выше начальника службы маркетинга ей было уже некуда. Так что мимолётный служебный роман не окончился ни одним из классических вариантов. Ни замужеством, ни карьерным ростом. Ни даже увеличением зарплаты: маркетологи сидели у него на заказах и были, по сути, отдельным хозрасчетным подразделением. И Вика зарабатывала в зависимости от того, сколько нарабатывала. Всем своим отделом.
Замуж она вышла через год.
И… ничего не изменилось…
* * *
А день продолжал складываться туго.
Вика, правда, была на месте — она никогда не опаздывала, — но пробки доканывали остатки терпения. Сергей, водитель, только что не в зад подталкивал тащившиеся впереди автомобили. Но поделать было ничего нельзя — Третье кольцо ползло со скоростью улитки. Заводясь от нетерпения начальника и чертыхаясь, Сергей вырвался, наконец, из железной гусеницы трафика на Русаковку. Но у Трёх вокзалов снова упёрся в блестящие эмалью и стеклом зады. Вырвались снова, кинулись направо, рванули по встречным трамвайным путям. Внезапный гаишник выскочил на дорогу, замахал жезлом, но Виктор показал ему через стекло скрещённые руки, и они помчались дальше. Если будут перехватывать, то пусть это будет позже. Хотя обычно в подобных случаях на жрецов полосатого жезла действовали номера его машины. Вовка, друг, помог, устроил фээсбэшные цифры. Они иногда хорошо помогали. Да и вообще — его на удивление редко останавливали.
Затем была 'гонка ползком' по Ярославке — и всё лишь для того, чтобы, прибыв на место, узнать, что некий нужный Вячеслав — главный представитель — тоже где-то застрял по дороге, и надо его ждать.
А иорданское дело висело! Сжималось на горле удавкой!
В отсутствие Вячеслава за неимением конкретного предмета для разговора повторили с его заместителями предварительные договорённости. А что их было повторять! Предварительно и так было ясно, что новые партнёры подписываются на полтора миллиона. Серебрякова сейчас интересовала именно конкретика. И от этих людей теперь ему нужно было только одно: подписание договора, где платежи эти обозначались уже в качестве обязательств! Без этого подписания всё остальное было — пшик, слова!
А главного представителя всё не было и не было!
Выпили кофе. Рассмотрели интерьер офиса. Поговорили про движение.
Каждые пять минут трезвонила Алка. Она заглаживала свою вину и теперь докладывала о любом своём шаге. Наконец, Виктор вызверился и рявкнул, чтобы беспокоила лишь тогда, когда будет какая-то конкретика.
Наконец, пришёл главный. Долго и витиевато извинялся за опоздание, рассказывая, что положительно невозможно стало на Москве предсказать, когда доберёшься до нужного места. Уже и за час выезжаешь в получасовой путь — а всё равно опаздываешь.