Слезы Рублевки
Шрифт:
— Куда ты денешься, сучка, — яростно прошипел он. — Будешь. А не то я тебе на щеках такое нарисую, до конца жизни будешь только ночью на улицу выходить.
И острие ножа действительно больно уперлось ей в щеку.
— Ну? Медленно кивай. Только медленно, чтобы самой не пописаться…
Против воли у Натальи возникла ассоциация: то же слово, но с другим ударением. Потому что от ужаса ей вдруг захотелось именно этого. Она с трудом справилась с возникшим желанием. И медленно, осторожно кивнула.
— Борис Семенович, — подпустив медку в голос, проговорил Виктор в трубку. — Серебряков. Да, тот самый. У меня к вам срочный разговор. Не телефонный. Если вкратце, то появились обстоятельства, заставляющие вернуться к тому разговору в РСПП… Можете меня принять? Прямо сейчас. Я бы подъехал с моим новым финансовым директором…
Не отказал банкир. Не мог не клюнуть. Виктор ни словом, ни интонацией не выдал, что в курсе произошедшего с его женой. Радуется небось старый спрут, ручки потирает. Серебряков сам на поклон идет, на сделку!
Поартачился, правда, для виду, что, дескать, дела, но на прямой вопрос: «Так вы хотите, чтобы мой бизнес уже завтра достался не вам, а немцам, которым бывшая жена мои долги продает?» — ответил, как планировалось: «Давайте-ка ко мне в офис. На Новокузнецкой».
Рванули сразу. Тихон по пути позвонил кому-то, назвал адрес, сказал несколько загадочных слов и умолк.
На повороте с Пятницкой на Вишняковский приказал притормозить. Тут же в машину подсели два бугая в черно-синей униформе. «Типа охрана», — пояснил Виктору друг.
Один из бугаев передал Тихону папку. Второй протянул пакет, из которого тут же были извлечены очки и накладные усики с бородкой. Несмотря на напряженность ситуации, Серебряков хмыкнул: этот театральный реквизит преобразил Тишку до неузнаваемости. Теперь это был интеллигент высшей пробы, серьезный и вдумчивый. Финансовый директор.
Виктор позвонил банкиру:
— Мы на подъезде. Фамилии охране нужны? С нами двое. Тоже охрана, да. Оружие?
Тихон кивнул.
— Есть. Не вопрос, сдадут. Они могут вообще не заходить, только до дверей проводят. Хорошо.
У входа в офис — точнее, это был представительский особняк, один из этих прелестных двухэтажных реликтов старой Москвы — их встретили тоже двое. Один представился помощником Владимирского, другой — начальником службы охраны. Извиняющимся тоном — впрочем, довольно фальшивым — последний попросил показать содержимое сумки и папки, что были на руках посетителей. Один из охранников в это время пошарил металлодетектором. Сопровождающим Виктора и Тихона было предложено, как и договорились, сдать оружие, что те сделали безропотно. Впрочем, им предстояло все равно ожидать в холле.
Визитеры же с сопровождающими поднялись по широкой мраморной лестнице на второй этаж. Окна были задрапированы бархатными занавесями старинной работы. На стенах висели картины — и явно не на Крымской набережной приобретенные. Роскошно жил банкир Владимирский. Не сравнить с простым кабинетом Серебрякова в двухэтажном строении на шоссе Энтузиастов.
Владимирский встретил их как родных. Он излучал такое радушие, что, казалось, он с трудом удерживается, чтобы не обнять своего недавнего врага. Впрочем, опытный глаз Серебрякова различил напряжение, которого банкиру до конца скрыть не удалось. Но оно и понятно: при такой игре с высочайшими ставками, что повел этот хорек, полную безмятежность не смог бы изобразить и народный артист. Виктор лишь надеялся, что самому ему удается довольно убедительно скрыть свои истинные чувства и намерения. Впрочем, ему можно казаться напряженным — в его-то нынешнем состоянии, которое и разыгрывалось перед Владимирским…
Расположились в креслах. Лишь начальник службы безопасности встал в дверях. Серебряков уловил промелькнувшее на лице Тихона кислое выражение — тот, видно, рассчитывал, что охранник окажется поближе.
По-прежнему излучая доброжелательность высшего порядка, Владимирский предложил традиционные чай или кофе. Пока ждали, когда секретарша принесет заказанное, обменивались ничего не значащими фразами про погоду, про замечательный офис банкира, про дела в «большой» экономике. Против воли Виктор не мог не восхищаться самообладанием врага: тот вел себя так, будто ничего не произошло. Будто не он только что распорядился выкрасть Настю, чтобы окончательно добить не только бизнес Серебрякова, но и его самого.
Наконец, когда стол был сервирован, Владимирский предложил перейти к основной теме встречи.
— Да, вы правы, — согласился Виктор. — Вот о чем я хотел поговорить. И договориться. Вы, наверное, знаете, что моя жена…
— Простите, Виктор Николаевич, — перебил его Тихон в блестяще получавшемся у него образе этакого исполнительного менеджера высшего звена. — Я только отключу телефон… чтобы не мешал.
— Так вот, — продолжил Серебряков, пока Тихон доставал свой мобильник и нажимал на кнопку отключения. — Вы знаете, наверное, что моя жена начала собственный бизнес. Причем…
— Ой! — громко воскликнул Тихон, пытаясь поймать чашку — хорошего фарфора, как уже успел профессионально отметить Виктор, — которую случайно задел локтем, выкладывая телефон на край стола.
Чашка, как и положено, на его окрик внимания не обратила. И самоубийственно полетела со стола на лощеный старинный паркет. Тихон бросился за ней. Не успел. Поскользнулся на осколках, разлетающихся в пролитой жидкости. И сам упал, нелепо дергая ногами и пытаясь одновременно отползти от угрожающей брюкам луже на полу. Наконец ему далось встать на четвереньки… но тут почему-то упал начальник охраны Владимирского. Причем упал крайне неудачно — слышно было, как голова с треском соприкоснулась с паркетом, а потом еще раз — когда Тихон добавил ударом в висок. Лишь левая нога дернулась… и мужчина замер в неподвижности.
Никто не успел отреагировать на это происшествие. Второй человек Владимирского — тот, что был представлен помощником со странной фамилией Загалатий — лишь начал приподниматься с кресла. Намереваясь то ли помочь незадачливому гостю, то ли отодвинуться от летящих брызг. Но так и замер в полуприседе. А затем вновь откинулся в кресле, когда неожиданно быстро появившийся возле него Тихон плавным движением в грудину отбросил его назад. Ощущения помощника радостными, вероятно, не были — он согнулся в кресле и судорожно пытался то ли вдохнуть, то ли закашляться.