Чтение онлайн

Почему Гэвин решил, что его примут у Ирвиса? Непонятно. А ведь приняли — бросили с борта веревку. Гэвин взобрался туда, полдесятка его людей за ним, капитанам полагается ходить со свитой, чтобы встреча была такая, как подобает. Заодно он оценивал, вкаком состоянии «змея». Поэтому, пройдя с борта на корму, к Ирвису, который ждал его там, сказал после приветствий:

— Хорошо вас потрепало.

Это было просто утверждение. Ирвис кивнул. Кажется, он недоумевал, что Гэвину надо.

— Остальных тывидел?

— Нет, — сказал тот.

— Знаешь, что с ними?

— Откуда? — сказал тот. Почти с яростью. Перед тем как эти девять кораблей потеряли друг друга, на них так и не успели договориться, кому быть предводителем.

— Теперь будешь знать.

Ирине не понял. Или не поверил. Короче говоря, Гэвин отдал ему Метки Кораблей — его и тех остальных восьми. До чего странно устроены души человеческие, упорно делящие на три половины яблоки: где-то в нем все равно жила надежда, что Ирвис их не возьмет.

Ирвис взял.

Он был настолько ошеломлен, что забыл даже отдать Гэвину Метку «Дубового Борта». Впрочем, тот тоже не вспомнил. Да это ничего и не меняло. Побратимство может быть только обоюдным. А если нет, то пользоваться Меткой — просто подглядывание, и не более того.

Корабли подняли паруса снова; и больше Гэвин и Ирвис, сын Ирвиса, не встречались. Никогда.

А ещебылодорогой такое дело: Хюсмер, пытаясь что-то доказать своему кормщику, ухитрился на подходе к берегу едва не усадить однодеревку на коралловую мель; когда закончился этот его поворот, Хюсмер был багров от ярости, его кормщик — темно-бурого цвета, а Гэвин — черного. В тот же вечер он явился к Хюсмеру и предложил ему пойти на чью-нибудь «змею», скажем, «старшим носа», а свой корабль отдать, как издевательски выражался Гэвин, «кому-нибудь знающему на сохранение».

— Потому что я, — сказал Гэвин, — не собираюсь дожидаться, пока ты все-таки уложишь ее на мель, а потом станешь все сваливать на невезение.

И хуже всего, что никак невозможно понять, всерьез он это или нет, и если всерьез — такого самоуправства свет еще не видывал; Хюсмер так и собирался сказать, но не успел.

— Ты подумай, — заметил ему Гэвин. — Подумай. — И ушел. В это время он вообще начал творить такое, чего вовсе никто уж не понимал, как с Метками.

И еще странное тогда случилось дело, до того странное, что не знаешь даже, как и начать о нем. Было это в проливе Аалбай, где террасы полей спускаются почти до самого моря, деревни круглы, как шляпы здешних крестьянок, а до береговых гарнизонов кричи — не докричишься, оттого что продовольствие для гарнизонов уворовано вельможами на три года вперед.

Корабли разошлись похозяйничать на обоих берегах пролива, чтоб не приходить на остров Иллон с пустыми руками (в Чьянвене их добыча не полоном исчислялась); поскольку приставали они к берегам и заходили к речки в разных местах все одновременно, тамошние люди не успевали ни сбежать в горы, ни повернуться, а разве что закричать в испуге «Мореглазые!» или еще: «Канмели Гэвин!» — а именно так, Канмели, что означает Зеленый Мыс, звали Гэвина на своем странном певучем языке жители здешних островов, а вслед за ними и корабельщики всего Гийт-Чанта-Гийт.

Не то чтобы, конечно, кричавшие так люди догадывались, что перед ними корабль из флотилии Гэвина, — а просто с того лета семь вод назад, когда появились у Гэвина пурпурные паруса, здешние люди, очень почтительно относившиеся к своей Восьмирукой Богине, именем Канмели Гэвина прозвали все самое дурное и разрушительное: самые злые тайфуны, самые яростные наскоки пиратов и самых рьяных сборщиков налогов, ворча им вслед:

— Второй Канмели Гэвин по наши души!

А «Дубовый Борт» в это время стоял в проливе, на тот случай, если пройдет вдруг здесь стоящий корабль. Нигде нету, кажется, такой голубой воды, как в проливе Аалбай. Ее цвет настолько красив, что кажется ненастоящим, и такой же ненастоящий — белый цвет островков, а настоящее там только солнце, что время от времени ныряет за случайные облака и россыпью пятнышек лежит на волнах.

«Дубовый Борт» стоял за островком, настороженно-ленивый, и однообразие ненастоящей воды и ненастоящих скал вокруг нагоняло скуку, а Гэвин с кормщиком в одиннадцатый раз начинали партию в тавлеи, — и вот тогда между островков вынырнула широконосая барка, свершающая путь свой раз в сто лет. Та, что попалась Гэвину семь вод назад и сделала его Канмели Гэвином. Та, святость которой больше просторов неба и земли, и золотом украшены столбы ее балдахина, и нефритовая улыбка Богини из-под этого балдахина прекращает войны и останавливает торговлю — раз в сто лет, пока барка странствует между святилищами на островах…

Вовсе не здесь Зеленый Мыс, и даже нет ни одного поблизости святилища Богини, чьи изображения в восьми руках держат восемь змей, на которых покоится земля.

(Во что только, думал Гэвин, не верят эти глупцы на юге!) Сгорела та барка, и нет сил на свете, способных вернуть прошлое назад, но вот оно, прошлое, — проплывало мпмо золотым лебедем, развернув все своп паруса.

— Фаги! — охрипнув, обернулся Гэвин к кормщику. Кормщика он не менял все эти семь вод. — Фаги, это?..

Кормщик тоже вскочил и, словно одеревенев, смотрел незряче перед собой, и рот его раздирала зевота…

— Фаги! — Гэвин тряхнул его за плечо, но тот повалился на своего капитана — Гэвин едва успел его подхватить, опустить возле рулевого весла. Он оглянулся кругом — команда засыпала прямо на глазах, оседая на палубу. «Ди-фарм, Сонное Заклятие, — подумал Гэвин, — но ведь мы же защищены, ни один здешний колдун не сумеет эту защиту превозмочь…»

«Дубовый Борт» затих, не поскрипывал, стояли волны, стояли в небе островами облака — шла одна барка. Она надвигалась, как солнце на рассвете, белоснежный парус ее развернулся вполнеба, и Гэвин не мог опустить глаза, он видел только парус, и только изображение на парусе — сияющий 1Цпт.

А потом возникла рука, что протянулась ниоткуда и взяла этот щит, а потом словно бы проступил из света Тот, кому принадлежала рука. Он былпочти совсем похож на рассказываемое о нем. Обнаженный до пояса, в кожаных штанах с бахромой, молодое могучее тело цвета меди блестело не меньше, чем щит в его руке, и двигался он легко, точно танцуя. Он шел вдоль пролива, переступая с островка на островок, и шел, оборачиваясь и глядя на Гэвина, а лицо у него было такое, словно он хочет — и не может остановиться; странное лицо, которого никогда не бывает у Лура из рассказов, где он вечен, юн и хохочет, потрясая копьем.