Чтение онлайн

Скарпетта записывает. Время от времени она задумчиво оглядывается и снова что-то записывает. Однажды, когда Кей не было в кабинете, а блокнот лежал открытым на столе, Марино не устоял перед искушением и попытался выяснить, что же делается у нее в голове. Из всего написанного ему удалось разобрать одно лишь слово, и слово это было «Марино». Мало того, что док пишет как курица лапой, она еще и применяет свой особый, секретный язык, некую загадочную систему стенографии, расшифровать которую не по силам никому, кроме ее секретарши Розы.

Она спрашивает у человека с планшетом, как его зовут. «Бад Лайт», – отвечает тот. Запомнить нетрудно, хотя Марино не питает почтения ни к «Бадлайт», ни к «Миллер лайт», ни к «Микелоблайт», ни вообще к чему-то легкому. Она просит показать – по возможности точнее, – где именно нашли тело, потому что ей нужно взять образцы грунта. Бад не проявляет ни малейшего любопытства. Может быть, считает, что так и положено, что приятные брюнетки, называющие себя судмедэкспертами, и здоровяки копы в бейсболках с надписью «УПЛА» всегда берут образцы грунта, когда тот или иной бедолага строитель погибает под колесами трактора. Они снова идут через грязные лужи, ближе к руинам, и, пока это все происходит, Марино думает о Сьюзи.

Прошлым вечером он засиделся в ОБП со старым знакомым Джуниусом Айзе, или Задницей Айзе, как сам Марино называет его уже много лет. Все шло чин-чином, и он уже выходил на очередной круг. Браунинг к тому времени свалил домой, и Марино как раз перевел разговор на интересующую его тему, когда зазвонил сотовый. Наверное, не стоило отвечать. Наверное, надо было вообще выключить телефон, и наверно, Марино так бы и сделал, если бы Скарпетта не позвонила раньше и не сказала, что не может попасть к Филдингу, а он не сказал, что будет на связи. Именно поэтому, и только поэтому, когда телефон зазвонил, Марино ответил, хотя верно и то, что, когда ему хорошо и когда все идет чин-чином, он с большей, чем когда-либо, готовностью откроет дверь, снимет трубку или заговорите незнакомым человеком.

– Марино, – сказал он, перекрывая шум в баре.

– Это Сьюзен Полссон. Извините за беспокойство. – И она заплакала.

Что говорилось потом, уже не важно, чего-то он уже не помнит и даже не пытается вспомнить, шагая через растекшиеся мутные лужи вслед за Кей, которая достает из сумочки пакет со стерильными деревянными шпателями для отлавливания языка и пластиковые мешочки. Самое важное из случившегося прошлой ночью Марино вспомнить не может и, похоже, не вспомнит уже никогда, потому что дома у Сьюзи нашлось виски и его было много. Она встретила гостя в джинсах и мягком розовом свитере, провела в гостиную, задернула шторы на окнах, а потом села рядом с ним на диван и принялась рассказывать о негодяе муже, Национальной безопасности, женщинах-пилотах и других парах, которых он приглашал домой. Сьюзи постоянно ссылалась на эти пары как на что-то важное, и Марино спросил, не их ли она имела в виду, когда днем раньше несколько раз употребила слово «они». Прямого ответа не последовало. «Спроси Фрэнка», – сказала она. «Я спрашиваю тебя», – настаивал Марино. «Спроси Фрэнка, – упорствовала Сьюзи. – У него здесь разные бывали. Спроси. Зачем он их приводил? Спроси и узнаешь».

Марино стоит в сторонке и смотрит, как Скарпетта натягивает латексные перчатки и вскрывает белый бумажный пакет. На месте, где умер тракторист, не осталось ничего, кроме грязного асфальта перед боковой дверью. Он смотрит, как Кей приседает и оглядывает тротуар, и вспоминает вчерашнее утро, когда они кружили на взятой напрокат машине и говорили о прошлом. Если бы было можно, Марино вернулся бы сейчас в то утро. Ему муторно, его тошнит, голова раскалывается, сердце скачет. Он глубоко втягивает прохладный воздух и ощущает вкус грязи и бетона, что распространяет рушащееся на их глазах здание.

– Позвольте спросить, что именно вы ищете? – Бад Лайт подходит поближе.

Скарпетта осторожно сгребает деревянным шпателем, предназначенным совсем для других целей, глину и песок с пятнами чего-то темного – может быть, крови.

– Всего лишь собираюсь проверить, что здесь есть.

– Знаете, я иногда смотрю полицейские сериалы по телевизору. Не все, конечно, да и то урывками, когда жена смотрит.

– Не верьте всему, что видите. – Скарпетта кладет в пакет еще немного глины и опускает туда же шпатель. Потом запечатывает пакет, подписывает его своим неразборчивым почерком и убирает в нейлоновый мешочек, который стоит тут же, на тротуаре.

– То есть ни в какую волшебную машину вы эту грязь закладывать не станете, – шутит Бад.

– Волшебство здесь ни при чем. – Скарпетта открывает еще один белый пакет и опускается на корточки перед дверью, которую отпирала и через которую проходила каждое утро, когда была здесь главной.

Несколько раз за утро в темной, пульсирующей болью душе Марино вспыхивали яркие картинки, напоминающие те, что появляются и исчезают на экране серьезно забарахлившего телевизора. Мелькают они так быстро, что он не успевает ничего рассмотреть и остается лишь со смутным ощущением того, что там могло бы быть. Губы и язык. Руки и закрытые глаза. Точно Марино знает только то, что он проснулся в ее постели, голый, в семь минут шестого утра.

Скарпетта работает как археолог, хотя Марино плохо разбирается в методах археологических работ. Она осторожно соскребает верхний слой грязи в тех местах, где ему видятся пятна крови, и не обращает внимания на то, что полы ее длинного пальто волочатся сзади по земле. Если бы только все женщины обращали так мало внимания на то, что не важно. Если бы только все женщины так заботились о том, что важно. Сьюзи поняла бы, что такое тяжелое утро. Она сделала бы кофе и задержалась бы у кровати, чтобы поговорить. Она не стала бы запираться в ванной и плакать и выть, чтобы выгнать его поскорее из дому.

Марино торопливо идет со стоянки, пересекает, разбрызгивая мутную жижу, глинистый участок, поскальзывается и с трудом удерживается на ногах. Натужный хрип прорывается наружу, и вслед за хипом идет рвотный позыв. Его скрючивает, изо рта хлещет бурая блевотина. Он дрожит, задыхается и уже ждет смерти, когда чувствует ее руку на локте. Эту сильную руку он узнал бы где угодно.

– Идем, – негромко говорит Кей. – Давай вернемся в машину. Все в порядке. Обопрись на меня и, ради Бога, смотри под ноги, или мы оба шлепнемся в грязь.

Марино вытирает рукавом влажные губы. Слезы подступают к глазам. Он заставляет себя идти, медленно переставляя ноги, цепляясь за нее и вглядываясь в мутное кроваво-красное поле битвы, окружающее превращенное в руины здание, где они впервые встретились.

– Что, если я изнасиловал ее, док? – бормочет он, превозмогая тошноту. – Что, если я это сделал?

В комнате отеля очень жарко, и Скарпетта уже отказалась от попыток переустановить термореле. Она сидит в кресле у окна и смотрит на лежащего на кровати Марино. На нем черные рабочие штаны и черная футболка. Бейсболка на комоде, черные ботинки на полу.