Чтение онлайн

— Подумаешь, чистюля какой. — Ловко увернулся Орон. — Ворон птица священная, такое обращение с ней непотребно. Ей особый подход нужон. Обходительный. — Возмущенно прокаркал, но все же слетел со стола и опустился на лавку.

— Веди себя прилично, блохастый, тогда никто трогать и не будет. — Глядя на происходящее ни смог не улыбнуться Перв.

— На себя посмотри... Обувку не стряхнул, грязь в дом занес, полы испачкал, а мыть кому?.. Я не согласный. Вот всегда так у вас людей, в своем глазу бревна не видите, а в чужом соринку разглядеть готовы. — Каркнул, как ни в чем не бывало ворон, и принялся чистить перья.

— Папка! — По лестнице из спальни сбежала Славуня и повисла на шее отца.

— Доченька. — Прижал тот ее к груди, погладил и поцеловал волосы. — Как ты тут одна?

— Где он? — Она не ответила на вопрос, словно не слышала, и отстранилась. Ни капли слез в глазах, только грусть. С этого момента плакать нельзя. Надо быть сильной. Всю волю в кулак. Верить. Только вера поможет, и еще ждать, как бы это не было трудно. Раскиснуть значит сдаться, тогда конец. Она будет рядом, примет и переживет все вместе со своим Богумиром.

— Тут. — Опустил глаза Перв. — Сейчас вои занесут... — Он вздохнул. — Ты приготовила мою комнату?

— Нет. Богумира положат у меня. — В глазах решительность и упрямство, и ни капли сомнения в голосе.

Отец сразу все понял. Спорить с дочерью бессмысленно. Она приняла решение, и уже не отступит.

Он кивнул и вышел из дома. С улицы раздался его голос. Что говорит воевода, за закрытыми дверями не разобрать, но и так понятно, что распоряжается.

— Правильно. — Неожиданно каркнул ворон. — Только так и ни как иначе. — Любовь, вера да упрямство победит любую напасть.

Слава ему не ответила. Зачем сейчас слова.

***

Из всех проявлений природы, весна занимает особое место. После долгой стужи приходит наконец долгожданное тепло. Возвращаются сбежавшие от морозов птицы, наполняя мир щебетом возрождения. Зеленеют легкой дымкой проклевывающейся травы и распускающейся листвы луга и лес. Облака зацветающей вишни в жужжании пчел на фоне голубого, бездонного неба наполняют мир. Первые, еще робкие цветы, радуют нежностью глаз, а теплый, все еще влажный, наполненный ароматами пробуждения ветер, ласкает кожу и гладит волосы. Время зарождения любви, и рождения жизни.

Слава редко выходила из дома, все время проводя рядом с женихом. Дни шли за днями, но ничего не менялось. Он все так же лежал бледный, как полотно, и не шевелился. Она частенько припадала ухом к его груди, и слушала как бьется очень редко и тихо, словно боясь разбудить своего хозяина сердце. Дыханье вообще не было, но частенько посещавший их волхв — Сирко, сказал, что парень дышит, и в доказательство поднес к его приоткрытым губам отполированный нож, на котором тут же проступили капельки остатков следов дыхания.

— Рана вроде затянулась, и жизнь в парне есть, это видно. Должен был бы давно прийти в себя, но от чего-то не поднимается, словно его держит на кромке что-то. Ума не приложу, в чем дело. — Мотал головой угрюмый Сирко. — Напои его вот этим. — Он отвязал от пояса маленькую деревянную флягу, и протянул Славуне. — Вчера полночи по болту лазил, травку нужную собирал, потом варил в полутьмах, до самого рассвета, она, видишь ли ты, травка эта, только в полночь силу свою чудодейственную набирает, при молодой луне. Едва не утоп в топях. Ты пяток раз Богумира напои. Если в себя не придет через день, то тогда уж я бессилен, тогда только боги парня поднять смогут. Молись, девочка и верь.

Снадобье не помогло. Богумир все так же лежал, едва дыша, и все так же редко билось его сердце. Черные нити отчаяния начали потихоньку оплетать душу девушки, сдавливая сердце.

Перв, так тот давно махнул на все это лечение рукой:

— Душа из него ушла. Не поднимется он уже никогда. Тело без души, оно как, то свежеспиленное дерево, с виду сок вроде и есть, а вот жизни уже нет. Жаль пацана. Геройский был. — Он посмотрел в мокрые от слез глаза Славуни. — Ничего не поделаешь, дочка. Судьбу надо принимать такой, какой ее нам боги дают. Парня мы не бросим. Совесть не позволит, и люд столичный не простит.

— Любовь не позволит. — Слава вытерла глаза и посмотрела на отца так, что тот понял, она ни за что не отступится. — Если ему и суждено будет умереть, то и я жить не буду, уйду следом.

— Не дури дочка. Ты что удумала? Жизнь нам богами дадена. Самой себя лишать ее, это грех великий, такое не прощается. — Округлил глаза ужасом воевода.

— Богумир бог! — Зло выкрикнула Слава. — Он ради меня отказался от бессмертия. На все пошел, ради любви ко мне. И я пойду, а он, там на кромке, встретит, и не даст моей душе во грехе погибнуть.

— Как же так, доченька? — Вздрогнул, обхватил ее за плечи Перв, и припал губами ко лбу. — Не пугай меня родная. У тебя жар, вон как щечки разгорелись. Какой он бог?.. Он найденыш. Не уж то ты в те сказки, что он рассказывал поверила. Ты посиди тут немного, я за волхвом сбегаю, он травки какие-нибудь даст, ты выпьешь, и все пройдет. То рассудок у тебя с горя помутился. Ты только не удумай чего, пока меня нет, я быстро. — Он отстранился, готовый вот-вот выскочить из комнаты.

— Сядь отец. — Голос дочери прозвучал жестким приказом, и отец непроизвольно повиновался, присев на краешек кровати Богумира. — Орон! — Девушка позвала птицу, приоткрыв дверь. — Лети сюда, немедленно. Надо поговорить.

***

— Вот оно как... Перв отправил дочь на рынок. Не то, что бы в доме закончились продукты, нет, всего было в достатке. Надо было дочери погулять, подышать воздухом весенним, с людьми поговорить, чуток душой воспрянуть. Довела себя кровинушка. Бледная стала, похудела так, что кости гремят. Не дело это. Ей силы нужны, а ни что не придает сил так, как чистый, весенний воздух. — Все одно не верю. Птицу можно и выдрессировать, видал я как скоморохи медведей танцевать заставляют, а ворон посмышленее будет. Нет, не верю. Виданное ли это дело, чтобы бог, средь людей жил. Привиделось это все дочке. Приснилось.