Чтение онлайн

Но куда больше волновали и беспокоили нас участившиеся случаи таинственного подрыва техники. Что ни день, один из наших автомобилей или бронетранспортеров взлетал на воздух, наезжая на противотанковые мины-тарелки. Кто-то регулярно зарывал их в землю по ночам, и, поскольку дорог, ведущих к мосту, не существовало, крайне трудно было держать под контролем обширную территорию, по которой передвигалась техника. Нам было известно, что наш командир получил суровую взбучку в штабе дивизии из-за этих потерь, естественно, он задал взбучку и своим подчиненным, нас это задело за живое, и мы сочли делом чести отыскать виновного. И мы обнаружили его в одну из лунных ночей! Мы выставили парочку дополнительных постов, чтобы те проследили за деревней, и они на самом деле обнаружили, как по степи осторожно пробирается чья-то маленькая фигурка. И схватив неизвестного любителя ночных прогулок, они убедились, что это и есть злоумышленник. Вернее, злоумышленница. Ею оказалась пожилая крестьянка, женщине было за шестьдесят. При ней была обнаружена противотанковая мина и лопатка с коротким черенком.

В то погожее утро я поднялся, как обычно, и сразу же направился к речке помыться. И очень удивился, увидев сидевшую под ивой старушку со связанными руками. Я все же поздоровался, но она будто воды в рот набрала. И сама она, и ее обувь, и одежда производили впечатление дряхлости, чувствовалось, что этой женщине в жизни пришлось несладко, в этой степи хлеб даром не доставался. Когда-то светлые, волосы сейчас поседели и были связаны тугим узлом на затылке. Она казалась сутулой, даже горбатой, словно тяжкая жизнь стремилась пригнетить ее, прибить к земле, однако, невзирая на дряхлость, неряхой она мне не показалась.

Заметив меня, один из охранявших мост солдат подошел ко мне и ввел в курс дела. Женщина внимательно следила за нами и наверняка ожидала от меня взрыва возмущения. Но его не последовало. Что-то было в ней такое, что поражало, изумляло меня до глубины души. В ответ на мою реплику, что, мол, мы очень довольны, что она наконец попалась, она, скривившись, плюнула в мою сторону. Я спросил, как ее зовут, женщина ответила, что зовут ее Галина.

— Галина..? А по отчеству?

— Галина, и все! — отрезала она, явно не желая разговаривать со мной.

Правда, тут же добавила с угрозой:

— У меня трое сыновей в армии!

Видимо, мне следовало понять это так: «Погоди, они еще и до тебя доберутся!»

Еще утром ее потащили на допрос в одну из хат, где размещался командный пункт и штаб одновременно. Потом наш командир, майор Матцен, который был родом из Шлезвиг-Гольштейна, которому было уже под пятьдесят, допросил женщину. К слову сказать, наш майор был человеком порядочным. Когда я минут пять спустя увидел, как Галину вывели из штаба, следов побоев на женщине я не заметил. В данных обстоятельствах майору Матцену оставалось лишь единственное решение. И он вынес приговор.

Странно и жутко было смотреть, как два здоровенных бугая-охранника выводят эту тщедушную старушонку из хаты. На ногах у нее были соломенные лапти, и завязка на одной ноге развязалась, и она едва не потеряла эту диковинную туфлю. Горб на спине не давал ей высоко поднять голову, но все видели, что она отмеряет последние метры на этой земле с гордым видом. Сначала ее подвели к полевой кухне и предложили поесть. Она отказалась, согласилась только глотнуть воды. Я поймал себя на мысли, что восхищен мужеством и смелостью этой женщины, не терявшей присутствия духа даже в этой безнадежной ситуации. Один из конвоиров подозвал меня и попросил перевести ее слова. Она попросила нас выполнить ее последнее желание — сводить ее к реке, на берегах которой она родилась и прожила всю жизнь. Мы молча проводили ее до воды. С повлажневшими глазами она сложила на груди руки, словно для молитвы, и тихо произнесла: «Прощай, Миус! Спасибо тебе за все!» Взглянув на реку, она поправила платок на голове, повернулась и заявила, что готова принять смерть.

Пока мы ходили к реке, наскоро соорудили подобие виселицы и привязали к ней веревку с петлей на конце. Я заметил, что Галина мельком взглянула на орудие убийства, но без страха или волнения. Под петлей поставили несколько снарядных ящиков — получилось высоковато, и кто-то попытался подсадить Галину, однако женщина решительно отказалась, попыталась вскарабкаться на ящики, но упала, и конвоир, подхватив ее под мышки, поставил на ящики. Женщина еще раз взглянула на реку. Потом вдаль, туда, где лежала ее деревня, а потом на нас. Все молчали. Едва конвоир взял в руки петлю и попытался надеть на шею Галине, как она выхватила ее у него и надела сама. У того глаза на лоб полезли — так он был поражен. Потом она, брезгливо плюнув в нашу сторону, срывающимся голосом выкрикнула:

— Гады, гады фашистские! Гады проклятые! Да здравствует революция! Да здравствует Ленин! Долой фашистов! Вы — зараза для всего мира!

Было заметно, что майору Матцену вся эта сцена явно претила, и он стал проявлять признаки нетерпения. Я сидел как раз позади него и заметил, как он кивком головы велел охранникам покончить со всем. Майор приложил руку к козырьку фуражки, отдавая честь героизму этой женщины. После этого конвоир, подойдя к виселице, выбил ящики из-под ног приговоренной. Раздался глухой стук, и наступила тишина.

Матцен, повернувшись к нам, бесцветным голосом произнес:

— Быстро отнести ее вниз и похоронить!

Я отвязал веревку от поперечной перекладины, и мы, осторожно взяв еще теплое тело, отнесли вниз по склону к месту, располагавшемуся в нескольких десятках метров от реки, вырыли могилу. Я осмотрел труп и ничего не обнаружил — ни колец, ни украшений, ничего. То ли от лени, то ли от жары, но мы не стали рыть глубоко. Когда женщину положили в могилу, я бросил туда и веревку. Не знаю, почему я так поступил, возможно, чтобы оставить хоть какой-то знак того, как она умерла. Закидывая землей могилу, я раздумывал над тем, что ведь наверняка в деревне есть кто-нибудь из ее родственников и друзей. Поэтому, когда на месте захоронения возник невысокий холмик, я с молчаливого согласия товарищей водрузил на него камень побольше — в качестве ориентира.

Идиллия закончилась, когда мы стали пить утренний кофе. Очень было здорово нежиться на солнышке, сидя на траве у временного моста через Миус, реку Галины! Кто-то полез купаться и орал нам, что, дескать, дно илистое. И тут на мосту показалось несколько грузовиков и вездеход с открытым верхом. Один из водителей крикнул нам о том, что, мол, вы там поосторожнее ездите — все кругом заминировано. В ответ мы его успокоили, заверив, что, дескать, никаких мин больше опасаться нечего, потому что мы этой ночью нашли виновника, и что, мол, справедливость восторжествовала…

С берегов Миуса мы направились дальше на юго-восток и примерно в июле 1942 года овладели Ростовом-на-Дону, крупным промышленным центром в устье Дона. Когда мы входили в город, видели множество трупов на улицах, причем все это были представители мирного населения. Жара стояла невыносимая. А убитых было некому убирать, от жары трупы вздулись и посинели. В воздухе разило мертвечиной. Нам доставили почту из дому, я получил письмо от матери. Хотя нам воспрещалось указывать в письмах место дислокации, мать знала, где я нахожусь. Я описал ей чувство гордости, охватившее меня, когда приходилось овладевать очередным городом. Она писала мне, что во всех этих городах и деревнях живут люди, простые люди: мужчины, женщины и дети и что мне следовало бы на досуге подумать, чем оборачивается для них возможность для меня лишний раз возгордиться. Мать моя была глубоко верующей женщиной и пыталась посеять во мне сомнение в правоте национал-социализма, что меня всегда бесило.