Сказка - ложь...
Шрифт:
Пришел Ванятка назад, пригорюнившись. Опустились долу очи зеленые.
– Чего пригорюнился, – спрашиваю, – добрый молодец?
– Подвёл я тебя, Василиса, – отвечает. – Приказал батюшка ковер узорный к утру соткать.
– И чем же это ты подвел меня, Ваня?
– Не зря ты на болоте сидела, – прозорливо отвечает царевич. – Уж не пряталась ли от кого? А я тебя супротив воли на свет вынес. Теперь вот работать заставляю.
– Нет, Иван, – смеюсь. Плохой из него отгадчик. – Не пряталась. Да и заставить меня никто, даже батюшка, не мог. Может и хорошо, что вынес. А про ковер не волнуйся. Утро, оно вечера мудренее.
Подошел Иван к кровати, зарделся. За ширмочку зашел, вещи там снял. Свечи потушил, да под одеяло юркнул. Стеснительный такой… Будто я вчера ничего не разглядела уже…
Лежит Иван-царевич, ворочается, вздыхает. Наслала я на него сон сладкий, а сама помощников зову: «Мамки-няньки! Собирайтесь, снаряжайтесь шелковый ковер ткать – чтоб таков был, на каком я сиживала в тереме у родного моего батюшки!»
Явились помощники мои, невидимые. Заткались в воздухе нити шелковые, блестящие.
Ковры я тку неплохо, что не говори, ведь и учила меня сама Марья-искусница. Да и Баба Яга помогла – показала, как волошбу в картины вплетать, чтобы они живыми казались. Задумала я, красна девица, выткать царю Берендею море-океан. Чтоб плыл по волнам корабль-парусник. И чайки над волнами. Вот!
Запели слуги невидимые песню без слов про синее море. В песне той вода соленая плещется, чайки кричат, волны бьются о борта просмоленные. Матросы гомонят, берег земли слышится. Снова домовой пришел, улыбается: «Здравствуй, Василиса, свет, Кощеевна! Я тут соглядатаев ночных спать положил. Ладно ли?»
– Спасибо тебе, домовой-батюшка! – говорю ему в ответ. – Помощь твоя всегда кстати.
Села я ковер ткать, а сама песню пою про моря и страны дальние. Ту самую, какую дядька, Соловей-разбойник, братьям моим пел. Натянулись струны тонкие, шелковые, прямо в воздухе. Уток[6] так и ходит меж нитей, узор тянет.
Хорошо работа под музыку идет, спорится. Вот уж море пенное появилось, небо синее. В море рыбы-дельфины скачут. Парусник по волнам так и пляшет. Паруса белые и багряные ветер раздувает. На палубе фигура Ивана-царевича – ох, хорош! Звёзды вверху в созвездия складываются, путь кажут. А понизу солнышко рассветное встает, зарей край неба освещает. Вдали берег видится, причал с кораблями, город портовый.
Махнула я ручкой белою – нити на ковре сами натянулись, разгладились. Заиграл ковер в свете свечном красками яркими, зазолотился. Хоть сейчас на стену вешай, гостей диви! А без колдовства-то и в полгода не справилась бы!
Осталось время у меня до рассвета. Дай, думаю, приятное Ванятке сделаю. Взяла его чистую белую рубаху, на утро приготовленную, да узор шелковый выткала. Бегут по вороту травы изумрудные, как глаза Ивана-царевича, цветут цветы красные, как девичьи уста.
Вот и рассвет за окошком теплится. Свернула я ковер – умаялась, такой тяжелый. Домовому молока в блюдце нацедила – за помощь. Помощникам невидимым – яблок спелых с блюда на столе дала. Подошла к Ване и стою, любуюсь. Ах, хорош царевич в час рассветный! Ресницы кружевом веки оплели, уста алые в улыбку сложились. Может, не стоит возвращаться мне в дом отцовский пока?
Поцеловала я Ивана-царевича, в лягушку обратилась. На стол запрыгнула, а сама думаю – ох, и сладкие уста у тебя, Ваня…
Проснулся Иван на рассвете, а с кровати вставать не спешит. Снова сон ему дивный снился про девицу-красавицу. Снова песня во сне разливалась. О синем море, дальних далях, удалых мужах… Снова приходил домовой на подмогу, глазами смешливыми по сторонам глядел. И снова очнулся царевич, когда девица его алыми устами поцеловала.
Верится Ивану и не верится. Чует он – не простой сон, не простая девица. А как докажешь? А Василиса уже лапкой в сторону свертка тыкает, серебристыми глазами смотрит внимательно. Мол, собирайся, поднимайся, на поклон к государю иди.
Дернулся Иван встать, да вспомнил, что ничего, кроме одеяла на нём нету… Обернулся тем, что было и пошел за ширму, одеваться. Не учел царевич – ширма стоит супротив окна, тонким сукном обита, а солнышко встало яркое… Василисе и так всё видать.
Надел Ваня штаны узорные, сапоги, хватился – а рубашки-то, на утро приготовленной, нету!
– Василиса, ты рубаху мою не видела?
– На стуле погляди, – посоветовала лягушка.
Белая, аккуратно сложенная вещица, и впрямь, лежала там. Развернул её царевич, да так и ахнул – изукрашена рубаха листочками изумрудными, а сквозь листву красные цветики пылают. Ну, Василиса, ну, рукодельница!
– Удружила? – довольно спросила лягушка.
– Ещё бы… – радостно пробормотал Иван. – Спасибо на добром слове!
Полночи не спал царь Берендей, думал-представлял, что за ковер ему Иван принесет. Со старшими-то все понятно, ихние тетёхи придумают чего, а вот младшенький со своей лягушкой… Интересно, кто ж ему с хлебом удружил? Если б государь не знал точно, что никто из его челяди не в силах испечь такое чудо, то предположил бы – помогли Ивану. А тут, даже думать незнамо что… Да и соглядатаи царские говорили, что всё спокойно было в опочивальне царевича. Не выходил Ваня никуда, не приходил никто.
Тронная зала снова была полна, как и вчера вечером. Купцы сбились в кучку, тихо перебрасываясь ничего не значащими фразами. Послы заграничных держав, любопытно блестя глазами, тормошили бояр на предмет информации. А остальные просто с возбуждением ждали вестей.
Старшие царевичи, как водится, пришли с женами, волоча на себе свертки. Как видимо – с коврами. Иван пришел один, блестя широкой белозубой ухмылкой, притащив цветастую трубку на плече.
– Ну, что, сыны мои любимые… – обреченно начал государь, махнув рукой. – Показывайте, потешьте меня рукоделием невест-красавиц.
Василий-царевич вылетел вперед с ускорением, приданным могучим пинком своей невесты. Он развязал ленты на узком свертке и встряхнул его, чтобы развернуть. Берендея обдало густой вонючей пылью, вперемешку с пеплом…
– Это что? – ошалело спросил царь.
– Дык… Ковер! – не растерялась боярышня. – Чем старше – тем ценнее, значицца…
– Дурында… – боярин, стоящий за царским престолом и, по совместительству – отец невесты, звучно хлопнул себя по лбу. – Хоть бы почистила…
– Унесите, что ль… – пригорюнившись, поддержал царь.