Скандал
Шрифт:
— Непременно, — заверил Саймон.
Он выждал, пока за близнецами закрылась дверь, и подошел к графинчику с бренди. Налив два бокала, он протянул один из них Эмили:
— Поднимем бокал, мадам жена.
Она улыбнулась и подняла свой бокал:
— За что мы пьем, милорд?
— За Англию, свободную от вертопрахов Фарингдонов. — Саймон сделал хороший глоток бренди.
— А как же я?
— Ты, — Саймон поставил свой бокал, — не Фарингдон. Ты перестала быть Фарингдон с того дня, как я на тебе женился.
— Понятно. — Сияющими глазами она следила за каждым его движением. — Саймон, я должна поблагодарить тебя за все, что ты сделал для моей семьи. Я никогда не видела, чтобы Чарльз и Девлин радовались так, как сейчас своему путешествию в Индию. А что касается отца…
— Что же про отца?
— Как я уже заметила, ты был к нему чрезвычайно великодушен. Он не заслуживает этого.
— Да.
— Ты такой добрый, Саймон, — порывисто проговорила она. — Такой великодушный, и благородный, и…
Он жестом велел ей замолчать:
— То, что я сделал только ради того, чтобы освободиться от Фарингдонов, простой эгоизм с моей стороны.
— Нет, то, что ты сделал, ты сделал ради меня, — понимающе сказала она и подняла на него смеющиеся глаза. — Всему свету известно, что ты бессовестно мне потакаешь.
— И всему свету известно, что ты влюблена в меня до потери сознания и находишься полностью в моей власти и моей милости. — Он развязал узел белого галстука и прошел обратно в комнату.
— Что ж, по-моему, достаточно справедливо.
— И всему свету, без сомнения, скоро станет известно, — Саймон разматывал длинную шелковую полоску, — что я влюблен в тебя так же, как ты в меня.
— Вас беспокоит такая возможность, милорд? Он подошел и встал перед ней, белый шелковый галстук свисал с его пальцев.
— Ничуть.
— Саймон? Что ты собираешься делать с галстуком? — спросила Эмили.
Он чувственно обмотал его вокруг ее шеи.
— То же самое, что и в прошлый раз, когда мы предавались любви здесь, в библиотеке.
— Вот как? — Ее глаза расширились. — Но сейчас день, милорд.
— Никогда не рано «унестись к брегам любви златым, манящим, чудным», радость моя. — Он схватил ее в объятия и понес к одной из громадных атласных подушек. Уложив ее на золотое ложе, он опустился рядом. Она улыбнулась ему, в ее красивых глазах сияла любовь.
А когда на ней не осталось ничего, кроме полоски белого шелка, она пришла в его объятия так, как приходила всегда, — с радостной, исполненной любви страстью, такой сильной, что она продлится всю жизнь.
Уголком глаза Саймон заметил, как улыбается ему один из его драгоценных драконов. Граф рассмеялся, и этот смех превратился в музыку — песнь дракона, и весь дом наполнился ею.