Чтение онлайн

Окончив свое "заключение", внимательно перелистал худыми, тонкопалыми, детскими ручками принесенное "дело", вскрыл пакет бумаг, отобранных при обыске, буркнул про себя, поморщившись:

– Опять набрали глупостей, ни черта не понимают. Позвонил, подписал приказ и отдал вошедшему солдату отряда особого назначения:

– Снесите, товарищ, в комендатуру, и чтобы сейчас привели ко мне.

Встал, прошелся по комнате, покашлял в угол, выглянул и коридор и попросил, нельзя ли подать горячего чаю. Чай, жидкий и тепловатый, принесла низенькая женщина в кудряшках под платком, бойкая и уверенная.

– Не знаете, товарищ Брикман, выдача сегодня будет?

– Не знаю.

– Говорили, что клюкву и, может быть, вязаные свитеры будут выдавать.

– Не знаю.

– Ох, уж кто же знает!

Конвойный доложил, что арестованного привели.

– Так и ведите сюда. Сами подождите за дверью, пока позову.

Следователь заспешил, сел за стол, положил перед собой оконченное "заключение", взял в руки перо и принял вид пишущего.

Стукнула ручка двери, и солдат из-за двери сказал:

– Налево к столу идите.

Вошел Астафьев. Высокий, в слегка помятом костюме, небритый, с виду спокойный.

Следователь поднял голову и, едва взглянув на вошедшего, показал на стул со своим столом.

– Садитесь. Вы гражданин Астафьев?

– Да.

– Садитесь.

Минуты две проглядывал свое "заключение", читая только глазами, и в то же время придумывал вопрос. Затем вложил в папку, отложил, пододвинул дело Астафьева и спросил:

– Вы профессор?

– Приват-доцент.

– Ну да, все равно. Философ?

– Да.

– Вы почему арестованы?

Астафьев улыбнулся:

– Это вам знать лучше.

– Я и знаю. А вы как думаете?

– Думаю, что арестован я так, зря, нипочему.

– Значит, вы думаете, чтомы зря арестовываем?

Астафьев искренне рассмеялся.

– Думаю, что случается; из двадцати человек - девятнадцать наверное.

– Напрасно так думаете. Ошибки, конечно, возможны, но ошибки исправляются. Нам приходится быть осторожными, так как советская власть окружена врагами. Пусть лучше десяток людей посидит напрасно, чем упустить одного врага. Вы этого не думаете?

– Нет, не думаю. Я думаю как раз наоборот: лучше упустить виновного, чем лишить свободы десятерых.

– Ну, мы думаем иначе. Пролетариат не для того завоевывал власть, чтобы рисковать ею из-за интеллигентских сентиментальностей. Пока советская власть окружена врагами...

Голосом тоненьким, скрипучим, без запятых, следователь долго и тягуче произносил слова, много раз читанные Астафьевым в передовых статьях "Известий" и "Правды", слова, набившие оскомину своей правдой, своей ложью, своей практичностью и своей фантастичностью. Рассеянно слушая его, Астафьев болезненно ощущал нахлынувшую скуку и ждал, когда следователь кончит. Одновременно вспоминал:

– - Где-то я его уже слышал и где-то видел. Где?

Внезапно оборвав популярную лекцию, тем же тоном следователь спросил:

– К вам на прошлой неделе заходил человек в желтых гетрах. Как его фамилия?

Астафьев равнодушно ответил:

– Может быть, кто-нибудь и заходил в гетрах, не помню.

– Он долго у вас оставался?

Астафьев поморщился:

– Раз я говорю - не помню такого, то что же это за вопрос?

– А кто у вас был на прошлой неделе, назовите всех.

– В чем вы меня, собственно, обвиняете?

– Здесь не суд, я вам отвечать не обязан. Когда все выясним - узнаете. А вы ответьте на вопрос.

Крупный, здоровый, красивый человек посмотрел сверху на маленькую, тщедушную фигурку следователя.

– Оставьте эти вопросы. Как я вам отвечу, когда не знаю даже, в чем обвиняюсь. Я назову вам кого-нибудь, а вы его арестуете. За кого же вы меня считаете?

– Придется считать за врага советской власти.

– Ну и считайте, если вам хочется.

– А вы знаете, гражданин Астафьев, чем вам это грозит?

– Могу догадываться, но это для меня не убедительно. А вот скажите, следователь, где я вас мог видать? Мне ваше лицо знакомо.

Следователь нервно дернулся, и в голосе его появилась визгливая нотка:

– Это не относится к делу. Вы на мои вопросы ответите?

– Не встречал ли я вас за границей? В Берлине, например? Вы не из эмигрантов? Мне вспоминается - на каком-то эмигрантском митинге... Постойте, ваша фамилия не Брикман? Но, помнится, вы тогда были меньшевиком. Правда?

Товарищ Брикман заерзал на стуле, нажал кнопку звонка и крикнул:

– Угодно вам отвечать на вопросы?

Астафьев с широкой улыбкой, немного насмешливо добавил:

– И вы, помнится, там, в Берлине, выступали против Ленина. Ай-ай-ай!

Брикман взвизгнул вошедшему конвоиру.

– Отправьте арестованного обратно!

– Бумажку позвольте.

Пока Брикман подписывал бумажку, Астафьев добродушно говорил:

– А вы не волнуйтесь, товарищ Брикман, вам это вредно, вон вы какой худой. Берите пример с меня. Все это - пустяки, и не стоит волнений.

– В советах я не нуждаюсь, гражданин Астафьев, а вам придется долго посидеть, если чего похуже не будет. Можете идти.

Когда конвойный увел Астафьева, следователь долго, расставивши широко локти и навалившись на стол расплюснутой грудью, мелким бисером писал на анкетной бумажке, приложенной к делу. Окончив, встал, прошелся по комнате, опять покашлял в уголок, пощупал свой пульс, оглянулся на дверь и подошел к тусклому зеркалу в рамке, висевшему близ окна. В зеркале туманно отразилось его лицо, худое, с тщедушной белокурой бородкой, с большими глазами над припухшими мешочками, со слишком оттопыренными ушами.