Сирота
Шрифт:
— Нравится? — повернулся Шершнев к Людмиле Сергеевне.
— Ничего, — сдержанно похвалила Людмила Сергеевна, стараясь не выдать нарастающую в ней досаду. Что он, дразнить ее привез?
— Ничего? — еле заметно улыбнулся Шершнев. — По-моему, просто хорошо.
Еременко рассказывал об экспонатах и поглядывал на нее. Он никак не мог понять, кто такая эта женщина и зачем Шершнев ее привез. Из области или из Киева? Видать, шишка, если сам с ней приехал. Хуже нет, когда не знаешь, кто перед тобой: не то — товар лицом, не то - прибедниться…
Они прошли в кабинет холодной обработки металлов. Там было собрано лучшее: полные комплекты слесарного инструмента, всевозможные резцы, фрезы, сверла. Шершнев переходил от стенда к стенду, похваливал и приглашал Людмилу Сергеевну полюбоваться, потом уселся на ученическую скамью, размял папиросу и с удовольствием затянулся дымом.
— Так второе место, говоришь, на областной выставке заняли?.. Хорошо! А потом что?
— Поедем на республиканскую.
— А дальше?
— Может, и дальше, як така наша доля будет… Всемирной пока по трудовым резервам не намечается, — посмеялся Еременко.
— Нет, а потом что?
— Чего же еще потом? — Еременко перестал смеяться и насторожился.
— Потом опять у себя развесим — нехай новенькие завидуют и обучаются.
— Так. Выходит, перья?
— Какие перья?
— Страусовые. Раньше барыни страусовыми перьями украшались, а вы — вот этим. — Шершнев снял со стенда никелированный микрометр и подбросил на ладони. — Кто — перьями, кто — кольца в нос вставляет, а вы — бирюльками…
— Это микрометр — бирюлька?! — возмущенно привскочил Еременко.
– Голубчики! Да он же тысячные доли миллиметра берет!
— Ну, у вас он только пыль берет… — Шершнев провел пальцем по скобе, и в пальцевом следу блеснул никель. — Видал? И это не потому, что у тебя уборщицы плохие. Если он в деле, в работе — не запылится, а у тебя бесполезная вещь, бирюлька… Новых ребят наберешь — они опять понаделают, а ты опять развесишь?..
— Так что же вы хотите, Михаил Харитонович? — Еременко ожесточенно вытер платком бритую голову. — Торговать мне, чи шо?
— Зачем торговать? Найди применение. Не умеешь — другие помогут. Вот ей взять негде, — кивнул он в сторону Людмилы Сергеевны, — а у тебя зря лежит. Я бы на ее месте с полными карманами отсюда ушел, даром что ты свое добро под потолок повесил…
Людмила Сергеевна подалась вперед и почувствовала, как кровь прилила к ее лицу. У Еременко брови поднялись, лицо растерянно вытянулось.
— Да кому же это?
— Детдому.
— Так, шо, выходит, отдать детдому?
— Не отдать, а подарить! Подачки твои никому не нужны, а за подарок спасибо скажут.
— Да на шо мне то "спасибо"?! Я ж его сюда не повешу!
— Видали скопидома? — повернулся Шершнев к Людмиле Сергеевне.
– Сам не гам и другому не дам…
— Да, Михаил Харитонович, я ж права не имею!
— Право мы тебе дадим. Обяжем, вот и будет у тебя право. Тебе же лучше: место освободишь для новых экспонатов, — улыбнулся Шершнев.
— Вам смешно, а шо мне хлопцы скажут, як узнают, шо их работа кудысь в детдом… Они ж такую бучу подымут!
— Не поднимут! Парнишки — народ подельчивый. Это мы, старые грибы, всегда боимся, что нам не хватит… Ну, все ясно? — повернулся Шершнев к Людмиле Сергеевне и по горящим радостью глазам ее увидел, что теперь все стало ясным. — Тогда поехали… Можешь не провожать, хозяин.
Еременко все-таки шел следом:
— Так вы только ради этого и приезжали?
— А как же! Да если бы она одна пришла, ты бы разве дал? Ты вон и передо мной руками-махал: "Не имею права, незаконно!.." Ох, как мы любим махать руками от имени закона!.. И получается у нас закон вроде пазухи: залезем туда и всем кукиш кажем — нельзя, мол… Спокойная жизнь!.. Что нос повесил? — повернулся Шершнев к Еременко. — Привык, расставаться жалко? Думать надо! Ее ребятишки — завтра твои ученики и мои рабочие. Понятно?
— Это правильно, — уныло вздохнул Еременко.
— Ну вот. Будь здоров! И не вздумай зажилить — я памятлив!
Уже в вестибюле Шершнев повернулся к директору, оставшемуся на лестничной площадке:
— Слушай, Еременко, ты бы покрасил дом-то посветлее. Прямо не то сундук, не то гроб… Да посбивай к чертям эти колодки на перилах! Всю лестницу изуродовали… А то приду — самого съехать заставлю! — без улыбки пригрозил Шершнев.
— Я… я прямо не знаю, как благодарить! — сказала Людмила.
Сергеевна, выходя на улицу. — Я ведь уже не знала, что делать, куда податься…
— Положим, знали, — усмехнулся Шершнев. — Ход-то кто придумал?
— Какой ход?
— А ребят своих ко мне подослать?
— Ребят?.. Да не посылала я, товарищ Шершнев! Честное слово, не посылала!
— Ну?.. — Шершнев, усмешливо прищурившись, посмотрел на нее и кивнул: — Ладно, не посылали так не посылали… — Он повернулся к шоферу: — Подбрось меня в горком, а потом отвезешь товарища…
Машина остановилась возле горкома. Шершнев_ пожелал Русаковой успеха, пожал руку и ушел. По улыбке и прищуренным глазам его Людмила Сергеевна поняла, что он ей так и не поверил.
Маленький Слава засорил кирпичной пылью глаз. Промывание не помогло: глазное яблоко покраснело, веки набрякли, из-под них все время струилась слеза. Прикрепленный к детдому педиатр Софья Наумовна, увидев окривевшего Славу, раскричалась и потребовала, чтобы его немедленно отправили в детскую поликлинику к специалисту. Вести больного поручили Лешке. Притихший Слава ухватился за его руку и, спотыкаясь от непривычки смотреть одним глазом, покорно побрел в поликлинику. Там, пока, вывернув ему веки, промывали глаз, а потом закапывали лекарство и бинтовали, он держался храбро, только старался все время не выпускать Лешку из поля зрения. После перевязки он повеселел: боль утихла, толстая повязка закрывала половину лица, и все смотрели на него с сочувствием, что Славе очень нравилось.