Сириус
Шрифт:
За несколько дней до Пасхи получено письмо из Глогница, адресованное прямо царю.
«О, если бы пасхальный звон возвестил и мир!» — писала Васильчикова. К ней опять приехали «трое». Германия и Австрия желают мира с Россией. Падение Перемышля окончательно делает царя победителем, и заключение мира с побежденным врагом не накладывает на его честь ни малейшего пятна. А союзники, Англия и Франция, уже строят ему козни. Из секретнейшего источника известно, что Англия намерена оставить себе Константинополь и создать в Дарданеллах новый Гибралтар. Японии она обещает Маньчжурию.
«Мы просим русского государя произнести слово „мир“, и ему пойдут навстречу; и вопрос о Дарданеллах решен будет, конечно, не в пользу Англии».
На другой день Пасхи под колокольный звон появилось сообщение о казни через повешение подполковника запаса армии Мясоедова. Ни в печати, ни в официальных речах имя военного министра не упоминалось, но он знал, что казнь Мясоедова — это его казнь. Министр стал реже показываться в обществе, запустил ведомственные дела и думал только о том, как бы излить душу самому государю. Но государь предался поездкам и не приглашал его в свой поезд.
VIII
Склонность к принятию неразумных советов была фатумом императора Николая II.
Когда Спиридович, начальник дворцовой охраны, получил приказание спешно выехать в столицу Галиции, все поняли, что великому князю и Янушкевичу удалось уговорить царя на поездку туда. Общий голос был: «рано». Так говорил и старец Григорий.
IX
Ко дню рождения государя, дню наград и милостей, полковник Спиридович произведен в генералы. Рад был не столько генеральскому чину, сколько снятию чертова клейма жандармского офицера. С выходом из корпуса жандармов и с зачислением по армейской пехоте он становился кандидатом на какой-нибудь высший, недворцовый пост, вроде ялтинского градоначальника, на который его прочили.
Вызванный к военному министру для оформления своего нового положения, он уже в приемной министерства почувствовал особенное. И адъютант, подошедший спросить, как доложить, и писарь, заносивший в книгу посетителей, и генерал Вернандер, вышедший из кабинета министра и просивший подождать несколько минут, говорили каким-то смиренным голосом. Все ведомство работало с видом невинно пострадавшего.
Когда пригласили в кабинет, министр встал, сделал шаг от стола и с любезной миной поздравил гостя с царской милостью.
— Рад вас приветствовать. Императорский поезд, пассажирами которого мы так часто бывали, сделал нас своими людьми. Дай Бог вам служить государю так же успешно, как служили до сих пор.
Спиридович давно изучил внезапные изменения сановных лиц, надменных во дни благоденствия и униженно заискивающих при служебных катастрофах. Сухомлинов откровенно заискивал. Спиридович, правая рука Воейкова, представлял редкую возможность довести министерские скорби до дворцового коменданта, а через него — до царских особ.
Проделав оформление нового генерала по армейской части в десять минут, он заставил его полтора часа выслушивать излияния своей наболевшей души.
— Я, Александр Иванович, осажденная крепость. Вот уж восемь месяцев выдерживаю штурм. Не только Дума, Ставка и преданная им печать рисуют меня злым духом, чуть не изменником, но в народ, а всего обиднее, в армию пущены такие же слухи. Достигли, кажется, того, что в России нет более зловещего имени, чем Сухомлинов. А за что? Снарядов нет? Верно. Но военные заводы не подчинены мне. Сколько раз поднимал я вопрос об их мобилизации! Какие-то силы всегда противодействовали. Или Главное артиллерийское управление…
Могу ли я приказать или требовать чего-нибудь от стоящего во главе его великого князя, интимною друга государя? Он никому не подчинен, и мы не знаем, что творится в стенах его ведомства. Но что бы ни творилось, в ответе за все я. Снарядов не выделывают — моя вина, пушек нет — я не приготовил. А с него — никакого спроса.
Сухомлинов так долго говорил о своем горе, что Спиридович и десятой доли его речей не надеялся довести до сведения дворцового коменданта. Покидая его кабинет, чувствовал, что захлопывает дверь за человеком конченым.
Министр предвидел отставку, но представлял ее на манер прощания старого служаки с добрым начальником. Он поцелует царскую руку, а государь поблагодарит его за службу, обнимет, и оба прослезятся. Но у императора Николая был свой стиль увольнения. Приняв с докладом военного министра, он никакого намека на отставку не сделал. Простился самым сердечным образом.
«Неужели?..» — мелькнуло у Сухомлинова.
Но через два дня письмо из Ставки:
«Владимир Александрович. После долгого размышления я пришел к заключению, что интересы России и армии требуют вашего ухода…»
Как ни подготовлял себя министр к этому часу, силы покинули его. Ни ласковый тон послания, ни сочувственные письма друзей не смягчили горечи. Освобождение роскошной казенной квартиры и поселение в Коломне на Большой Морской были, как сошествие в царство теней, особенно, когда вспомнил гоголевское описание Коломны. Сюда не заходит будущее, здесь все тишина и отставка. Сюда переезжают на житье отставные чиновники, вдовы, выслужившиеся кухарки.
Но по возвращении царя из Ставки опальный министр вызван был в Царское Село. И там он поцеловал царскую руку, а государь обнял его и сказал:
— С вами, Владимир Александрович, я не прощаюсь, а говорю до свидания.
В Ставку уже мчался Поливанов в специальном поезде, состоявшем из вагона 1-го класса и служебного вагона.
Император ждал в своем зеленом кабинете, подал руку и сказал:
— Военный министр уходит, и я решил, посоветовавшись с великим князем, назначить вас на его место.
Генерал поклонился, поблагодарил за доверие, особенно потому, что в 1912 году он, как ему казалось, лишен был этого доверия.