Чтение онлайн

И щенок гордо взглянул на Нептуна.

— А где же твой хозяин теперь? — усмехнулся Нептун. И щенок растерялся снова:

— Не знаю.

— Хозяин не должен бросать собаку, — сердито заметил Нептун. — Он должен ее защищать.

— Меня защищали, — вспомнил щенок. — Значит, у меня был еще хозяин. Сегодня. Маленькая девочка. Но она ушла.

Казалось, Нептун перестал слушать. Он лежал, закрыв глаза. Он, наверное, не верил. Мало ли что болтает глупый щенок.

Нептун встал и отряхнул соринки с длинной рыжей шерсти. Он собрался уходить. Может быть, ему захотелось подойти к хозяину, положить на колени голову и так подремать немного.

Он встал и сказал щенку:

— Ты должен искать хозяина, малыш.

— Как? — грустно спросил щенок.

— Как умеешь. Увидишь человека и беги за ним. Может быть, он позовет.

«Вот как, — подумал щенок. — Значит, это называется: искать хозяина».

— Я делал так, — признался он. — Но никто не зовет. Позвала только девочка. Но она ушла.

— Попробуй еще… Видишь, идет человек. Он хороший, по-моему. Беги за ним.

— Но он в сапогах! — очень испугался щенок. — Сапог может ударить. Я знаю.

— Глупый! — рассердился Нептун. — Сапог сам ничего не может. Может ударить человек, если он плохой. Но ты ищи хорошего. Такого, как твой старый хозяин.

— Я не помню его, — вздохнул щенок. — Я помню только Руки…

Была суббота, и мама пришла домой пораньше. Вслед за ней пришел Курилыч.

Когда-то Курилыч был начальником склада в том же тресте, где мама работала машинисткой. Поэтому он был знаком с ней лучше, чем с другими соседями. И когда Курилыч шел жаловаться, он прежде всего звонил в квартиру Угольковых.

Он протолкнул в дверь живот и с порога жалобно и хрипло загудел:

— Это что же такое, Марья Васильевна, выходит? Давеча козу на дерево вздрючили, а сегодня еще делов натворили. Одно хулиганство на уме…

Мама бросила на Уголька не совсем ласковый взгляд и поинтересогалась, каких именно «делов» натворил ее дорогой сын.

— Теща, значит, приходит ко мне денег взять взаймы, чтоб с плотниками рассчитаться, — гудел Курилыч, — и говорит мне: «Что за страхи, прости господи, у тебя на воротах нарисованы? Голова мертвечинная, слова всякие нехорошие написаны». Я, конечно, вышел. Гляжу, а там череп нарисованный. Изобразили же, будто с живого скелета рисовали. Кости всякие и, значит, надпись: «Смерть… этим, как его — браконьерам».

Ага, зеленым браконьерам. А с какой я стороны браконьер? Я и ружье племяннику продал еще в запрошлом году…

— Борис! — ледяным тоном спросила мама. — Ты?

— При чем тут я? — тихо и так равнодушно сказал Уголек, что сразу стало ясно: он и правда ни при чем.

— Я своему сыну верю, — сухо сказала мама. — Я своего ребенка знаю.

— Я про их тоже все знаю, — мрачно изрек Курилыч. — Все говорят: не виноватые. Вот поймаю, уши пообкручиваю. — Он задом протиснулся в коридор и пошел жаловаться в другие квартиры.

Угольку стало тоскливо: он сидел один, а лесной патруль начинал свои интересные дела…

— Бориска, — очень серьезно спросила мама, — скажи-ка честно, сын. Ты правда не виноват?

Уголек поднял грустные глаза.

— У меня даже в школе рисование еле-еле на «тройку». Знаешь сама.

Она притянула его за плечи.

— У-у! И настроение у тебя еле-еле на «тройку». Хочешь, обрадую?

Уголек пожал плечами. Чем теперь его обрадуешь?

— Завтра утром поедем на пристань в Верхневольск. Папина самоходка придет на погрузку. Повидаемся с папкой. Рад?

Конечно, он был рад! Так рад, что забыл про свои обиды и про патруль.

И до вечера думал о завтрашней встрече.

Он думал о встрече и в постели и от волнения ворочался на своем узком диванчике.

Это будет чудесно. На пристани, уже у самого причала, он обгонит маму и по упругому трапу — гибкой доске с перекладинами — легко взойдет на крытую железными листами палубу. И зашагает навстречу отцу. Не побежит, а пойдет неторопливо, сдерживая пружинистую радость. И, может быть, только когда останется несколько шагов, он не выдержит и помчится, стуча ботинками по гулкому железу, и прижмется щекой к рукаву потертого синего кителя. От кителя почему-то всегда немного пахнет соленой рыбой и сырым деревом.

И можно будет рассказать про все: про пистоны в дверном замке, про таинственного щенка, про злополучное цирковое представление. И про изгнание… Папа поймет. Он же всегда понимал. Может быть, он даже скажет, что это совсем разные вещи: убежать с арены абсолютно ненастоящего цирка и бросить вахту у настоящего штурвала? Ведь это же, действительно, разные вещи…

Был выключен свет, мама тоже легла спать.

— Мама, откуда он приплывет? — спрашивал в темноте Уголек.

— С севера. Из Салехарда. Спи, пожалуйста. Завтра вставать раным-рано. Автобус в пять утра отходит.

С севера папка приплывет, с большой реки Оби. Может быть, на этот раз он привезет щенка? Хорошего щенка — северную лайку. Раньше все говорил: «Трудно достать, времени нет, стоянки короткие». Может, достал наконец?

Вырастет щенок в большого сильного пса… И однажды над громадными льдинами Арктики загудит, закружится яростный буран. И узнают на зимовках, что у Северного полюса затерялась в снегах экспедиция…

Сквозь белые вихри мчится на лыжах человек. Что ему буран? Сильная собака тянет лыжника к поселку зимовщиков. Она, как компас, знает дорогу. С ней не страшно.

Вдруг собака свернула в сторону.

— Ты что, Снежок?

Сквозь вихри бурана проступает темное пятно, это вездеход. Укрывшись от ветра за гусеницей, лежит в снегу обессилевший человек.

— Вы кто?

— Начальник экспедиции Селиванов, — шепчет он обмороженными губами.

— Толик?!

А помнишь, Толик, как ты сказал тогда на поляне, чтобы я уходил?

Помнишь, как разрешил отобрать мой охотничий топор? Кто из нас был предатель?

Может быть, за это не спасать его теперь? Нет, все равно надо спасать.