Синий дым, Софиев Юрий Борисович

Синий дым

на обложку

Софиев Юрий Борисович

Шрифт:

Отдых

Земное счастье. Лето. Тишина. Медлительное облако над садом. Чуть пламенеющая даль видна. Ты рядом — больше ничего не надо. Как будто не было обид и зла, Все эти годы с радостью приемлю. В густом овсе кричат перепела. На что ещё мы променяем землю? Я большего не жду и не ищу, Хоть каждый миг всегда сулил разлуку… [6] И матовую от загара руку Роняешь ты в высокую траву. 1932.

Стихи написаны в Шартре. «Каждый миг сулил разлуку» потому, что Ирина Кнорринг была смертельно больна диабетом.

«Сквозь шумы автомобилей…»

Сквозь шумы автомобилей, Чириканье воробьёв. Сквозь всё, что мы позабыли, Мне вспомнилось имя твоё. Где ты? — в Нью-Йорке, в Шанхае, В Калифорнии или в Москве? …Мы любили с тобою в мае Ходить по свежей траве. Почти ничего не осталось От прошлого. Даже сны Концом своим и началом Уходят в годы войны. И как в обречённости некой У страшных снов мы в плену, Потому что нельзя человеку До конца позабыть войну. А в то безмятежное лето Мы жили в доме большом. Стрелял я из пистолета И ездил с тобой верхом. 1935.

«Свод потолка и холоден и крут…» [7]

Свод потолка и холоден и крут, Холсты картин давным-давно поблёклых, Но той же райской радостью цветут Средневековые цветные стёкла. Заснул Адам под деревом в саду. Склонился змей и искушает Еву. И вот уже Архангел, полный гнева, На землю гонит, к бедам и труду. А грешников поджаривают бесы. Склонясь над яслями, мычат скоты… И с башенной огромной высоты Поплыл удар густой и полновесный. Перекрестились женщина, солдат… Века, века о том же — о пощаде. С такою же надеждою во взгляде… И так же исчезают без следа. Как грустно, что не существуют черти, Как грустно, что не крестится рука. Какая это мутная тоска, Так унизительно искать бессмертья. Вот если б мы уехали с тобой Сейчас в Италию или в Египет, Или шумели бы над головой В Австралии гиганты эвкалипты, Или волны ленивый, мерный всплёск Мы слышали, и красных сосен пенье, Или под стук ритмических колёс Дремали бы в блаженнейшем томленье… По улицам весёлых городов, Мы, крепко взявшись за руки, как дети, Бродили бы, без мыслей и без слов, Бродили бы — всё позабыв на свете. Как стало б на душе у нас светло. От сердца бы всё горе отлегло. Но в этой жизни счастье слишком редко. Мы задохнёмся в нашей душной клетке. 1935.

Это стихотворение потом будет переделано и напечатано в 1973 г. в казахстанском журнале «Простор» в новой редакции.

В готическом соборе

Свод потолка, и холоден, и крут. Холсты картин, давным-давно поблёкших. И только той же райской радостью цветут Средневековые цветные стёкла. Заснул Адам под деревом в саду, Склонился змей и искушает Еву. И вот уже архангел, полный гнева, На землю гонит к бедам и труду, А грешников поджаривают бесы, Склонясь над яслями, мычат скоты… Вдруг с башенной, огромной высоты Поплыл удар, густой и полновесный. Перекрестилась женщина, солдаты… Века, века о том же! — о пощаде! И с тою же надеждою во взгляде, И так же исчезают без следа! А приходящих вновь встречают черти И каменного ангела рука. Какая это мутная тоска — Как унизительно искать бессмертья!

«Предайся радости, а не печали…»

Предайся радости, а не печали И сделай надпись на моём гробу: «Благослови высокую судьбу, Мы бедствия и странствия узнали». — Всё это так. — С усилием сжимаешь Бескровный рот. А я? — и след простыл! И даже ты ведь так и не узнаешь, Как я томился, бедствовал, любил. 1929.

«Всё выпито. Последняя, пустая…»

Всё выпито. Последняя, пустая Бутылка убрана. Уже рассвет. Летит обыкновенная, дневная, Земная жизнь — навстречу и в ответ. Выходим мы на улицу глухую. (Чуть обозначен город по утрам). Друзья мои, подумайте, какую, Какую жизнь поднять хотелось нам! Она ещё в рукопожатье каждом. …Всплывает шар. Плывёт в тумане влажном. Из чёрных труб густой клубится дым. И грохот утренних телег по мостовым. 1931.

«Жизнью мужественной, настоящей…»

Жизнью мужественной, настоящей Каждый каждому поможет жить. В бедствиях, в паденьях предстоящих Только б верному не изменить! Вот мы расстаёмся утром рано. День начнётся — всё пойдёт в разлад. Сохраним же верность без изъяна Человеческому слову: брат. 1933.

«От загара и от ветра бурый…»

От загара и от ветра бурый, Над волнами ты имеешь власть. Днём работаешь — толково, хмуро Чинишь ты разорванную снасть. Ну, и я, старик, тружусь до пота Под немолчный и глухой прибой. Ты смеёшься над моей работой И качаешь белой головой. О тебе я думаю: счастливец. Ты в мой труд не веришь — блажь и ложь. Думаешь: «бездельник и ленивец», Помогать тебе к сетям зовёшь. А когда угаснет день несносный, Труд дневной и мы доволочим, Приходи на дальние утёсы — Посидим, покурим, помолчим. 1933.

«Это было в сентябре, на хуторе…»

Это было в сентябре, на хуторе. (Боже мой, какие были дни!) Ты возилась с глиняною утварью, Были мы на хуторе одни. В тёплый полдень шли тропинкой узкою. Огородами мы шли к пруду. И стояла осень — южно-русская. Это — в девятнадцатом году. Были мы тогда ещё беспечные — Даже улыбалась ты во сне. Близкое, родное, человечное В осени. Звериное — в весне. И я помню, в странном просветлении Обернулась и сказала ты: «Господи! Как я люблю осенние Грубые, деревенские цветы».

«Нам трудно жить с растерянным сознаньем…»

В.Мамченко [8]

Нам трудно жить с растерянным сознаньем. Нам трудно жить без настоящих дел. Быть может, одиночества удел Судьбой дарован нам, как испытанье. Мы изменить не в силах ничего. И может быть, и изменять не нужно. Не утешает ровно никого И наша утешительная дружба. И с каждым днём, и с каждым новым годом Теряем тех, с кем было по пути. А нашу вынужденную свободу Всё безотрадней, всё трудней нести. С отчаяньем, иронией, сомненьем, Друг дорогой, почти не стоит жить. Почти угадываем, в чём спасенье, Но нет ни сил, ни мужества любить. 1935.

Виктор Андреевич Мамченко (1901–1982), поэт, в 20-е гг. эмигрировал с русским флотом, как простой матрос, сначала в Тунис, потом переместился во Францию. Один из организаторов «Союза русских писателей и поэтов во Франции». С Ю.Софиевым его связывает многолетняя дружба (см. подробнее о нём в мемуарах «Разрозненные страницы»).

«Подозреваешь зависть. Нет, не это…»

Подозреваешь зависть. Нет, не это. Пригодна зависть жалкому рабу. Нет, низким чувством сердце не задето. Не тем живёт. Освобожусь в гробу От гнева и от отвращенья. Ведь знали мы иное бытиё: Предельной мерою самозабвенья Мы мерили достоинство своё. …И для того ль отбрасывал забрало Средневековый рыцарь на коне, Мой предок шпагу обнажал в огне, Как дворянину честному пристало. И для того ль казнилась беспощадно Неудовлетворённая душа, Чтоб лавочник расчётливый и жадный Такую жизнь снижал до барыша… 1935.

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10-47