Чтение онлайн

— Новожилова сюда…

Этот стоять умеет — так бы и влепил в середину лба. За плечом — ординарец, эх, глаза-глаза, я, должно быть, из ума выпрыгиваю… Объяснил задачу. «Согласен?» Оглянулся На ординарца. (Да что же это такое, в самом деле? Он от сопляка этого тоже оторваться не может, чудеса… Я думаю, у нас вода протухла, от воды это все.) Ординарец только глаза прикрыл, а уж Новожилов вытянулся: «Служу революции». — «Надо говорить: трудовому народу». — «Это вы — трудовому народу. А мы… — снова оглянулся. — Революции». Ну, может, он и прав. Трудовой народ и революция — одно и то же. Пусть называет как хочет.

Привели задержанную. Ядреный бабец… «Тебе — расстрел. Но выход есть. Пойдешь с ним (вот стерва! Взглянула и растянула рот до ушей. Понравился. А чего в нем? Кроме форсу?), все сделаешь, как прикажем, — останешься жива. Решай». — «А чего решать? Согласная я. Только жива — это тьфу. Совсем отпустите». — «Ладно». И тут Татлин вскинулся: «Как это „ладно“? Я — комиссар! Ты обязан принимать решения вместе со мной! А я запрещаю! Она контрреволюционерка и понесет, ты понял?» Она рассмеялась ему в лицо: «От кого понесу, комиссар? Сократись, а то ведь раздумаю». Он выскочил, хлопнув дверью…

К дому подошли в сумерки, во втором этаже слабый свет, должно быть, от керосиновой лампы. Охватили кольцом. Позади дома густой сад — ну да ничего…

Новожилов с арестованной — к дверям, ординарец было за ними, но я его перехватил. Стой здесь, сопляк, это не шуточки. Новожилов постучал…

Аристарх посмотрел на меня, как на змею, — такие глаза были однажды у Веры, когда увидела она молодую гадюку во ржи.

И сколько дней потом все то же: отведет взгляд или посмотрит непримиримо. Но мне все равно. Главное — Алексей. Я люблю его. Он враг? Не знаю, мне все равно. Он красивый и мудрый. Он добрый и смелый, он любит людей, он верит в Бога. И я тоже верю: «Заповедь новую даю вам: да любите друг друга».

Может быть, это лукавство? И дело тут не в заповедях? Неправда… Не полюбив Бога, нельзя полюбить человека. Это ошибка отца и ошибка Веры, это их общая ошибка. Нельзя построить царство добра и любви как храм на крови. Не будет храма. Я помню глаза на перроне, глаза убийц.

И оттого я не замечаю его глаз. Они у него светлее, чем у Алексея. Серо-голубые, в зелень. Он не понимает меня. Ну, Бог с ним. Не это сжимает сердце. Что с Алексеем? Где он? Не знаю… Но уверена: то, к чему прикасаются его руки, — становится благородным. Все, на что он обращает свой взор, — прекрасным. Он не сделает дурного. Я люблю его.

В дверь стучат. Это Аристарх. Сейчас войдет и скажет: «Чай на столе. Настоящий, от Елисеева, из Москвы».

Вот он, на пороге, в сюртуке без погон и брюках навыпуск с лампасами: «Не угодно ли к столу? Превосходный, знаете ли, чай. Настоящий китайский. От Перлова. Был в двенадцатом в Москве, успел сделать запас. Домик там такой есть, в китайском вкусе. Так не угодно ли?» Церемонно предлагает руку, входим в столовую, скатерть крахмальная, сервиз с цветочками, наверное, гарднеровский еще. Встает и кланяется сморщенный человечек в пенсне — поручик Мырсиков, напротив — Петр, молчаливая моя тень. Раскладываем салфетки (кто ему стирает? — дров нет, мыла тоже), Аристарх разливает из самовара — баташовский, с медалями, у нас был похожий…

— А что, ваш батюшка — большевик?

— Да.

— А… матушка?

— Умерла.

— Мадемуазель, а что вас лично привлекает в учении большевиков?

— У меня еще сестра есть. Вера. Она полностью разделяет взгляды папы. Почему вы со мной так странно разговариваете?

— Но, Надежда Юрьевна (это уже Мырсиков), а как же? Мы ведь враги?

— Мы люди.

— Это, пардон, до революции. А теперь есть люди — это мы, и большевики — это вы. И как же нам с вами разговаривать?

Петр молча пьет чай.

Внизу позвонили — осторожно, негромко, так звонят в знакомую дверь, опасаясь разбудить.

— Открою. — Мырсиков запел и тут же вернулся. За его спиной — Фефа (русская Венера Ильская, такую видел Мериме в своем ночном кошмаре), с нею рядом — офицер. Без погон, но с Георгиевским крестом.

— Вот, от Солдатова. — Фефа мрачнее тучи, плюхнулась на стул, схватила чашку. Мырсиков было рванулся ей налить, она осекла его взглядом: — Сама. А ты… — взглянула на офицера, — передай письмо.

— Семнадцатого Семиреченского казачьего войска полка сотник Новожилов! — Лихо протянул конверт: — Позвольте сесть?

Аристарх кивнул, вскрыл конверт. У Фефы взгляд, будто она покойника ожившего увидала, тут явно что-то не то…

— Что на словах? — Аристарх поджег письмо от свечи.

— Ваше превосходительство?

— Но, голубчик, письмо и она могла… Послали же и тебя?

— Верная мысля… — хмыкнула Фефа. — Докладай, ваше благородие.

Он нервничает, это заметно. «Ижевск… нежизнеспособен, ваше превосходительство. Фронтовики — пьянь, их мало, оружия нет, настроение липовое, ваше превосходительство». — «Оставь титулы… Нашел место для парада. Все?» — «Все».

Новожилов провожает взглядом Фефу, та направляется к дверям. Дернулся:

— Фефлония Анисимовна… Будьте любезны, откройте рояль.

— Музыку, что ль? Зачем тебе?

— Мы с генералом прошлое вспомним… — подошел, провел по клавишам. Консерваторию он не кончал. Но домашнее образование есть. Заиграл «Шарф голубой». У Аристарха свело скулы. Схватил стул, сел рядом, теперь они играют в четыре руки: Новожилов на верхних, Аристарх на басах. Красивый мотив… «Господа! Любимый семейный романс! Гениально! Сергей Сергеевич Крылов написал, командир лейб-гвардии Финляндского! Там и дед наш и прадед служили!» — Он все повышал и повышал голос — до крика, и рояль содрогался…

И здесь… Господи, в какое страшное время мы живем… Фефа с разбега ударила головой в окно и с воем провалилась в темноту. Остальное смутно: выстрел, еще один, Петр сползает со стула, «офицер» кривит ртом: «Нежизнеспособно, ваше превосходительство. Не должно генералу в подполье играть…» — вот в ком крылась погибель, но мы были слепы…

Вбежали вооруженные, на фуражках красные ленточки, звездочки, один — мальчишка совсем — повис на шее у Новожилова. Какое знакомое лицо… Какое знакомое…