Симарглы
Шрифт:
— Идем! — Станислав Ольгердтович крепко обнял Лену, и ветер, усилившийся уже до невозможности, подхватил их и понес куда-то вверх, в спираль невозможной воронки. Сергей отчаянно завопил, протягивая к ней одну руку — другая бессильно повисла вдоль тела. Лена зажмурилась и отвернулась. Из глаз ее текли слезы, но ветер сразу же сдувал их, проезжаясь по коже наждачной бумагой.
А еще ветер все-таки сорвал с равнины серые тени и понес их, как бумажные, вслед за Станиславом Ольгердтовичем и Леной.
— Как он выберется? — крикнула Лена, не отрывая глаз от Сергея, фигурка которого стремительно отдалялась от нее.
— Вик покажет путь, — прокричал Станислав Ольгердтович ей в ответ.
— Вик?!
— Это его ветер.
И Лена захлебнулась темными облаками.
И когда женщина с прекрасным лицом, Единственно дорогим во Вселенной, Скажет: «Я не люблю вас», — Я учу их, как улыбнуться, И уйти, и не возвращаться больше.Она прекрасно помнила их путь назад. Они со Станиславом Ольгердтовичем оказались на том же берегу, только уже стемнело, и грязная вода лизала грязный песок, и Голиаф высился молчаливой черной громадой. Лене с трудом удалось взгромоздиться на него: от Станислава Ольгердтовича помощи было мало. Он сам кашлял, опершись о бок гигантской собаки. Еще спустя несколько минут, которые они прождали, дрожа на ветру (старый симаргл отдал Лене свой плащ, но озноб все равно пробирал ее до костей), появился Вик, шатаясь как пьяный. В четыре руки они втянули его на симорга, и крылатый пес взвился в чернеющее небо.
…Слава Богу, в Ирии зверю хватило ума приземлиться прямо у подъезда их дома. Они кое-как взобрались на второй этаж, а потом Лена просто упала на кровать. Сил держаться больше не было…
Во сне она увидела девушку, что дремала, опустив голову на клавиши пианино. Русые кудри рассыпались по накинутой на плечи ярко-желтой вязаной кофте. Где-то рядом с ней стояла тьма, но боялась подойти, боялась коснуться ее. Вокруг женщины светился мучительный ореол, как будто лед на солнце в декабре. Как вокруг того врача. А еще женщина напомнила ей ее сестру.
«Как я любил ее, — шепнул ей голос Сергея. — Она была идеальна. Она и сейчас идеальна. Она ни за что не пустила бы город в себя. Она сопротивляется ему. Она стала мне запретной. А зовут ее Ольга».
Ольга спала. Спали часы на стене над пианино. Спал огромный кот на маленьком кокетливом диванчике в углу. Спала длинная рапира на стене. Все, что было в комнате, спало вместе с хозяйкой, но скоро она должна была проснуться, а вместе с ней проснулась бы и Лена.
«Не хочу, чтобы вы встречались», — сказал голос Сергея.
«Молчи, — ответила Лена, совершенно неуверенная, что говорит правильно. — После сегодняшнего ты не имеешь права разговаривать со мной».
«Я и не хочу с тобой говорить. Знаешь, что я сейчас валяюсь на своей кухне, истекая кровью? Твой друг хорошо меня продырявил».
«Замолчи».
«Ну уж нет. Если ты попала в мой сон, то я заставлю тебя испытать мою боль».
И в тот же момент комната вспыхнула красным: скорчившийся Сергей появился на полу перед пианино, и лужа крови вокруг него появилась вместе с ним. Разве столько может натечь из плеча?..
И Лена почувствовала, как ее собственная кожа на плече начинает лопаться, как кровь…
— Нет!
Клацнуло пианино пистолетным затвором. Ольга вскочила со стула — она проснулась — и шагнула прямо туда, где Лена находилась. И тотчас комната исчезла. Вместо нее возникла другая, побольше. Там были парты со стульями, на стульях сидели дети, а пианино у стены — гораздо больше, черное, а не коричневое, и с вертящимся стулом. Веселая учительница с розовыми от мороза щеками положила на подставку папку с нотами, открыла крышку.
«Я сейчас сыграю вам то, что мне недавно принесли… Вещь называется „Судьба“».
Один из детей, тощий черноволосый мальчик, скривил презрительно губы во взрослой усмешке и прошептал на ухо соседке, кудрявой русой девочке:
«Если это судьба, то должна быть настоящая какафония! Не у кого из нас нет судьбы, которую можно было бы предвидеть».
Девочка упрямо наклонила голову.
«Это была я, — шепнула Ольга, наклонившись к Лениному уху. — А мальчика ты узнала».
Сон оборвался.
Из-за распахнутого настежь окна веяло запахами летней ночи и яблок, плескалась река… Тишина и спокойствие вливались в комнату, их хотелось пить глотками.
«Как странно, — думала Лена. — Я знаю, что со мной не случится ничего плохого, потому что все самое худшее уже произошло. Я сломалась и изменила себе и своим интересам».
В этом был свой особенный кайф.
Потом она сообразила: от кровати пахло табаком. Как-то странно…
Девушка села, пошарила рукой на тумбочке у кровати; зажгла ночник. Огляделась.
Это была не ее комната. Обстановка почти такая же — в меру спартанская, но без туалетного столика. Зато все стены покрывали… картинки.
То есть, конечно, не только картинки. Там были гравюры, печатные и простые, карандашные и акварельные рисунки, фотографии… Гравюры и рисунки изображали местности, старинные дома, улицы, людей, одетых как в позапрошлом веке, странные пейзажи: дороги без линий ЛЭП и асфальтового покрытия, поезда, из труб которых шел дым… И — люди. Девушки в соломенных шляпках и с завитыми буклями по сторонам лица, мужчины с трубками в зубах, женщины с зонтиками и собачками на поводке, дети в коротких штанишках и юбочках… На некоторых картинках — смешные подписи с ятями и ерями. Рисунки отличались и качеством: сделанные на хорошей плотной бумаге и вставленные в рамку, просто обрывки, пришпиленные кнопками… обгоревшие на солнце и плохо различимые, заботливо обернутые в полиэтилен, иногда — подправленные шариковой ручкой… Все они, кажется, принадлежали разным авторам… некоторые вообще представляли собой обыкновенные заводские штамповки. Впрочем, большинство, как решила Лена, писала все же одна рука. Художника этого вряд ли можно было назвать настоящим мастером: он не привносил в пейзажи ничего своего, зато скрупулезно и четко копировал настоящее, соблюдая мельчайшие детали.