Сильные
Шрифт:
– Голова, Нюргун, – выдавил из себя Мюльдюн.
И добавил ценой колоссальных усилий:
– Да расширится она. Вот.
По-моему, Мюльдюн сразу пожалел, что заговорил. До сих пор Нюргун им вообще не интересовался, будто никого с нами и не было. А тут вдруг зыркнул искоса, с шумом втянул ноздрями воздух – чуп-чуп! – и резвей скакуна затопал по карнизу к «хорошему брату». Железная подошва ощутимо содрогалась под ним – как бы не обвалилась!
Ф-фух, пронесло.
Мюльдюн, правда, так не думал – насчет «пронесло». Над ним, курясь влажным паром, навис детина жуткого вида. Как ворон на еловой лапе, Нюргун вертел головой, разглядывая Мюльдюна то левым глазом, то правым. Ссутулился, по-звериному вздыбил лопатки; сунулся вплотную, начал обнюхивать рот брата. Сейчас как цапнет за губу! Со стороны казалось, что Мюльдюна бьет крупная дрожь, словно это он выскочил голышом на мороз, а не Нюргун. По лицу, напротив, текли крупные капли пота, но Мюльдюн боялся поднять руку, чтоб его утереть. Он вообще старался не шевелиться.
Мюльдюн боится?
Мюльдюн-бёгё?!
Позднее – не в тот день, и не на следующий – когда я притерпелся, успокоился и начал привыкать к Нюргуну, до меня дошло. Мюльдюна трясло не от холода и не от страха. «Опасность! Угроза!» – криком кричала его боотурская сущность. Требовала немедленного расширения, самого большого, на какое Мюльдюн был способен. А разум возражал… Нет, разум помалкивал. Возражала сила воли: «Нельзя! Это мой брат. Он не виноват, что родился таким!» Боотур-Мюльдюн схлестнулся с Мюльдюном-братом, а я видел лишь дрожь, сотрясавшую поле боя. Мюльдюн расширялся. Мюльдюн усыхал. Он боялся. Он стыдился своего страха. Ему проще было умереть в бою, чем показать себя трусом. А воля, стальная воля…
Воля выступила заодно со страхом, и вместе они победили.
– Брат. Мюльдюн. Хороший.…
Я не сразу заметил, что до сих пор бормочу это вслух. Нюргун обернулся, моргнул с недоверием: «Брат? Точно?!»
– Ага, – твердо сказал я. – Хороший.
– Брат, – повторил Нюргун. – Не люблю.
Он потерял к Мюльдюну всякий интерес. Запрокинул лицо к небу, не обращая внимания на снежинки, падающие в глаза. Что он там видел? Мглистые тучи – или что-то другое?
– Юрюн, убеди его забраться в облако. Нам пора лететь.
Умсур говорила в полный голос, не стесняясь присутствия Нюргуна. Умница, она первой поняла, что ее слова, как слова Мюльдюна или кого-то еще, ничего не значат для Нюргуна. Понимает он смысл сказанного, не понимает – если из нас троих кто-то способен уговорить Нюргуна, так это я.
«Брат! Люблю!» Спасибо, губу не отгрыз – от большой любви.
Сказать по правде, я бы с удовольствием доверил уговоры Нюргуна кому-нибудь другому.
– Нюргун, послушай…
Он обернулся. Он, по-моему, только и ждал, что я его позову.
Я отшатнулся.
4. Обычное дело
Лезть в облако Нюргун отказался наотрез. Не нравилось оно ему, и хоть кол на голове теши. Мюльдюном там пахло, что ли? Я уж и умасливал, и пример подавал. Семь раз залезал в облако, семь раз вылезал обратно. Лыбился, будто счастья набрал полные горсти. Приветливо махал рукой: «Ай, как тут хорошо! Иди сюда, ну иди же» Указывал на край Восьмых небес, едва видимый сквозь метель – нам, мол, туда надо! Под конец ко мне присоединился расхрабрившийся, а может, устыдившийся Мюльдюн. Гиблое дело – ближе, чем на пять шагов, Нюргун к облаку не подходил. Он вообще не желал на облако смотреть. Выслушает очередную порцию уговоров, глянет – и тут же отворачивается.
Будто что непотребное увидел.
Может, это потому что Мюльдюново облако – неживое? Столько лет вокруг Нюргуна было все неживое – вот его и воротит! Скажете, я угодил пальцем в небо? Другого объяснения у меня нет. А у вас есть?
– Что делать будем? – вздохнул я.
– Силой? – предположил Мюльдюн.
И сам себе ответил:
– Нет, силой нельзя. Не утащим.
– А вдруг?
– Сорвемся вниз. Оно нам надо?
– Значит, пока здесь поживет, – вмешалась Умсур. – Потом уломаем.
– Как?
– Как-нибудь.
Особой уверенности в ее голосе не чувствовалось.
– Тут же одно железо! Как здесь жить?
– Раньше же он как-то жил…
– Раньше у него была пуповина! Ты сама мне сказала!
Я покосился на Нюргуна: не обиделся ли? Живого человека обсуждают, будто его и нет рядом! Нюргун не обиделся. Ему было все равно.
– Еду привезем, одежду. Очаг соорудим.
– Дрова?
– Угу. Дальше прикинем, что еще.
– Мюльдюн, давай в облако, – Умсур принялась распоряжаться. – Мы с Юрюном останемся, присмотрим. А ты лети домой. Еды возьми побольше, шкуры теплые…
По всему складывалось, что сестра с удовольствием улетела бы отсюда за компанию с Мюльдюном. Обернулась стерхом – только ее и видели! Мне-то по любому выходило стеречь Нюргуна, а ей совсем не обязательно. Я был благодарен Умсур, что она решила остаться с нами, но причина такого решения крылась не во мне, и уж точно не в заботе о Нюргуне. Умсур хотела победить свой страх. Шла навстречу страху, хватала за шкирку. Это как с конем: если тебя сбросили – снова садись в седло. Иначе конь почувствует себя главным, а страх врастет в тебя на веки вечные, до самой смерти! Умсур и раскомандовалась из-за этого. Мюльдюн не возражал – он был только рад поскорее убраться. Тем более, по делу – по делу не стыдно. Он уже скрылся в облаке, когда я открыл рот, собираясь крикнуть вдогонку: «Котел прихвати!» – и не крикнул, потому что мне помешал Нюргун.
– Туда?
Он указал вверх, на край небес. Снегопад поредел, и я различил на краю далекий конский силуэт. Там меня ждал верный Мотылек.
– Ага, – согласился я.
– Брат? Сестра?
– Вроде того.
Меня подняли в воздух. Рядом вскрикнула Умсур. Карниз резко провалился, в лицо наотмашь хлестнул мокрый снег. Залепил глаза, рот. Мягкий толчок: меня чуть-чуть встряхнуло, как щенка в пасти заботливой мамаши. Нюргун поставил нас с Умсур на землю. Нет, не на землю – на облака. Это уже было, было! Всплыло в памяти: вот Мюльдюн-бёгё сует себе под мышки меня и Омогоя. Меня под правую, Омогоя под левую. Правда, Мюльдюн никуда с нами не прыгал. Я помотал головой, отгоняя непрошеное воспоминание. С опаской глянул назад: это сколько же отсюда до карниза? С братом и сестрой под мышками? С места, без разбега?!
Снизу вверх…
Раз в день, ровно в полдень, гора приподнималась на цыпочки. «Пьет солнечный свет,» – разъяснила Умсур. И точно: в это время тучи, если они были, всегда расходились. Взмыв над краем Восьмых небес, железная гора ослепительно сверкала на солнце. Красиво! А главное, внешний карниз оказывался выше упругого облачного покрова. Тут я заканчивал очередное посещение Нюргуна, прощался с братом и прыгал: с карниза – на край небес, к Мотыльку.
А что? Обычное дело.
Но я-то прыгал сверху вниз, с разбега, и без родственников под мышками! Я прыгал боотуром! Нюргун же остался в точности таким, каким был. Детина, громила, он не стал ни на палец больше. Что же он сможет, когда расширится?! Да, я начал понимать, почему Нюргуна столько лет продержали у оси миров. Нет, я не жалел, что освободил его. Боялся, но не жалел. О чем тут жалеть?